Глава 1: Трещина в стекле
Меня зовут Витя. И до прошлой пятницы я был уверен, что знаю свою жизнь как свои пять пальцев. У нас с Ирой был не идеальный, но наш брак. Пятнадцать лет вместе. Дочь Аленка, двенадцати лет. Старая, но уютная квартира, ипотека, которую мы почти выплатили. Работа — у меня инженером в проектном бюро, у нее — менеджером в небольшой туристической фирме. Жизнь-рутина, да. Но она была моей рутиной, теплой и предсказуемой.
Первая трещина появилась в четверг. Совсем мелкая, почти незаметная.
Ира задержалась на «корпоративе». Вернулась за полночь, от нее пахло дорогим табаком (она не курила) и чужим, терпким парфюмом. Не ее легкие духи с ноткой лаванды, а что-то тяжелое, мужское.
— Всё хорошо? — спросил я, встречая ее в прихожей. Я уже собирался звонить и волновался.
— Да, нормально, — она избегала моего взгляда, снимая туфли. — Просто посидели подольше. С командой. Устала жутко.
Она прошмыгнула в ванную, и дверь закрылась с тихим, но твердым щелчком. Я стоял в прихожей и слушал шум воды. Почему-то мне не хотелось идти в спальню. Я чувствовал в воздухе что-то липкое, чужое.
— Кто еще был? — спросил я уже через дверь ванной, стараясь, чтобы голос звучал просто из любопытства.
Пауза. Потом сквозь шум воды:
— Да все, кто был в офисе. Петр, Анна, новичок наш, Макар… Ну, ты не знаешь их.
Макар. Имя как имя. Но что-то внутри дрогнуло. Может, интонация? Слишком небрежная, нарочитая.
В пятницу она собралась к подруге Юле «на девичник». Надела то самое черное платье, которое я всегда любил — оно облегало ее фигуру, делая ее загадочной и соблазнительной. Но сейчас эта соблазнительность была направлена куда-то вовне, не ко мне.
— Красивая, — сказал я тупо, глядя, как она красит губы у зеркала.
— Спасибо, — улыбнулась она, но улыбка была отражением в зеркале, не для меня.
— Во сколько вернешься?
— Не знаю, Вить. Не жди, ложись спать. Может, заночую у Юли, если допоздна засидимся.
Она ушла, оставив за собой шлейф того самого чужого парфюма. Он теперь стоял и в нашей спальне. Я сел на кровать и включил телевизор. Картинка мелькала, но мозг отказывался ее воспринимать. В голове крутилось: «Макар… Девичник… Заночую…»
Тогда я совершил первый низкий поступок в нашей пятнадцатилетней истории. Я взял ее забытый на тумбочке планшет. Она всегда оставляла его дома, когда шла «гулять». Пароль — день рождения Аленки. Я зашел в ее мессенджер. Переписка с Юлой была пуста за последние две недели. Ни слова о сегодняшней встрече. Сердце упало куда-то в пятки, стало тяжелым и холодным, как кусок свинца.
Я нашел чат с «М.». Последнее сообщение, отправленное час назад: «Выхожу. Жди у ресторана. Соскучилась.»
Мир сузился до яркого экрана. Руки задрожали. Я щелкнул на аватарку. Фотография. Уверенный в себе мужчина лет сорока, со смеющимися глазами и сединой у висков. Снимок был сделан, кажется, где-то на яхте. Макар.
Дальше я листал как в тумане. Не много сообщений, они удалялись. Но те, что остались, резали глаза:
«Твои глаза — море, в котором я тону.»
«Сегодня была на совещании и все думала о твоих руках.»
«Я не могу так больше. Надо что-то решать, Макар.»
В ушах стоял гул. Я физически ощущал, как трескается и разваливается на куски что-то огромное и хрупкое внутри меня. Мой мир. Наша жизнь. Все, во что я верил.
Я не помню, как просидел до трех ночи в темноте, уставившись в одну точку. Звонка не было. Она «заночевала».
Глава 2: Игра в молчание
Следующие дни стали адом в замедленной съемке. Я превратился в следователя, одержимого одной уликой, и в подозреваемого одновременно. Каждое ее слово я пропускал через сито лжи. Каждый взгляд анализировал.
Она вернулась утром в субботу, свежая, с сияющими глазами. Вид у нее был… помолодевший. Отдохнувший. Такого сияния я не видел у нее годами.
— Как девичник? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.
— Прекрасно! — она легко поцеловала меня в щеку. — Мы с Юлкой так наболтались. Она рассталась с этим своим, помнишь? Пришлось ее утешать.
Ложь лилась так гладко, так естественно. Я смотрел на нее и не узнавал. Эта женщина, которая готовила завтрак и смеялась над шуткой Аленки по телефону, только что провела ночь с другим мужчиной. И лгала мне прямо в глаза без тени смущения.
Я не выдержал. В воскресенье вечером, когда Аленка ушла к подруге, я сказал:
— Ира. Давай поговорим.
— О чем? — она устало прилегла на диван, уткнувшись в телефон.
— О нас. Ты как будто где-то далеко. Все последнее время.
Она отложила телефон и посмотрела на меня. В ее глазах я увидел раздражение. Не вину. Не страх. Раздражение.
— Витя, не выдумывай. Устаю просто. Работа, дом, ребенок… Романтика кончилась, если ты не заметил.
— Это не про романтику! — голос сорвался. — Это про то, что ты от меня закрываешься! Ты не ночевала дома! С Юлей, говоришь? А я случайно видел, что у вас с ней в мессенджере даже переписки нет!
На ее лице промелькнула тень паники. Но лишь на секунду. Потом она ощетинилась.
— Ты следишь за мной? — ее голос стал ледяным. — Это что за методы? Ты проверял мой планшет? Да как ты смеешь!
Она вскочила. И пошла в атаку. Классическая тактика: когда нечего сказать в свое оправдание, переходи в нападение.
— Ты хочешь знать правду? Правда в том, что мне скучно, Витя! Скучно до одури! Мы живем как два соседа по квартире! Ты после работы утыкаешься в телевизор или в свой компьютер, ты перестал меня замечать! Мне нужны эмоции, внимание! А ты… ты просто существуешь тут!
Ее слова били по лицу, как плетью. В них была горькая правда. Да, мы погрязли в быту. Да, я мог быть невнимательным. Но разве это оправдание? Разве это повод лгать и изменять?
— Так что, нашла себе источник внимания? — выдавил я. — Как его… Макар?
Она побледнела. В комнате повисла гробовая тишина. Казалось, даже часы перестали тикать.
— Вот оно что, — прошептала она. — Ну да. Макар. Мой коллега. Он видит меня. Он слушает. С ним мне интересно. Доволен?
Признание, которое я выпрашивал, обрушилось на меня каменной глыбой. Мне не стало легче. Стало хуже. В тысячу раз хуже. В горле встал ком.
— Долго? — спросил я, и сам удивился, как тихо и спокойно прозвучал мой вопрос.
— Три месяца, — так же тихо ответила она и отвернулась, глядя в окно.
Три месяца. Девяносто дней лжи. Девяносто ночей, когда она, возможно, думала о нем, лежа рядом со мной. Меня тошнило.
— Я ухожу к нему, — сказала она вдруг, не оборачиваясь. — Я хотела выбрать время, чтобы поговорить… с достоинством. Но теперь всё и так ясно. Он ждет меня.
Глава 3: Прах и пустота
Она ушла той же ночью, взяв сумку с вещами. Сказала Аленке, что уезжает в срочную командировку. Дочь кивнула, ничего не заподозрив. Она в том возрасте, когда свои проблемы важнее родительских.
Я остался один в опустевшей квартире. Каждая вещь здесь кричала о ней. Ее халат на крючке в ванной, ее любимая чашка на кухне, несвежий след ее помады на чашке кофе. Тишина была оглушительной.
Я метался по комнатам. Потом налил виски, выпил залпом. Не помогло. Злость, отчаяние, унижение — все смешалось в один ядовитый коктейль. Я плакал. Кричал в подушку, чтобы не услышала дочь. Разбил свою любимую кружку, подаренную ей лет десять назад. Потом сел на пол среди осколков и смотрел на кровь на своей ладони. Физическая боль была сладким отвлечением от душевной.
На работу я не пошел. Сказался больным. Целую неделю я был зомби. Кормил Аленку полуфабрикатами, отмахивался от ее вопросов про маму. Мир потерял краски, запахи, вкус. Я существовал в вакууме.
Но однажды утром, глядя на свое опухшее от бессонницы лицо в зеркале, я понял, что так больше не может продолжаться. Во мне зашевелилось что-то темное и холодное. Не просто боль. Жажда… понимания. Мести? Нет. Справедливости. Я должен был увидеть. Узнать ВСЁ. Кто он? Почему он? Что у них есть такого, чего не было у нас?
Глава 4: Лицо врага
Я стал следить. Как настоящий маньяк. Узнал через соцсети, где работает этот Макар. Его туристическая фирма была покрупнее ирыной. Он был не просто коллегой — он был совладельцем. Солидный, успешный. Фотографии с горнолыжных курортов, с палубы яхты, из дорогих ресторанов. Мир, в который Ира всегда хотела попасть. Мир, который я, простой инженер, не мог ей дать.
Однажды я решился. Встал рано утром, отвез Аленку в школу и поехал к их офису. Спрятался за углом, в машине. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.
Я увидел их. Они выходили из подъезда вместе. Не за руку, нет. Но как… единое целое. Она смеялась, запрокинув голову. Он что-то говорил, и его взгляд был прикован к ее лицу. В этом взгляде была такая уверенная собственническая нежность, что у меня свело желудок. Он открыл перед ней дверь дорогого внедорожника, легко, привычным жестом коснулся ее поясницы, помогая сесть.
В тот момент я перестал быть просто обманутым мужем. Я стал призраком. Тенью, которая наблюдает за чужой, яркой жизнью из темноты. И понял одну простую вещь: она не просто ушла к другому. Она ушла в другую жизнь. Ту, которую, как она теперь поняла, заслуживала.
Но я все еще был привязан к ней. Цепями из пятнадцати лет, из памяти о первой улыбке Аленки, из нашего старого дивана, на котором мы когда-то целовались. Я написал ей. Не в мессенджер, а старомодное СМС: «Давай встретимся. Поговорим. Без скандалов. Только ты и я. Как раньше.»
Она ответила через час: «Хорошо. Завтра, в парке, у нашей скамейки. В 6.»
Нашей скамейки. Ирония судьбы.
Глава 5: Неожиданный поворот и правда в глаза
На следующий день я пришел раньше. Сел на ту самую скамейку, где когда-то, кажется, в прошлой жизни, сделал ей предложение. Был прохладный вечер, с неба моросил мелкий дождь.
Она пришла вовремя. Шла быстро, в легком плаще, без того чужого парфюма. Выглядела… сосредоточенной. Не счастливой, не виноватой. Собранной.
— Привет, — сказала она, садясь на другой конец скамейки. Дистанция в метр была шире, чем любая пропасть.
— Привет.
Молчание. Мы смотрели на промокшую аллею.
— Как Алена? — спросила она наконец.
— Скучает. Спрашивает. Скоро каникулы, Ира. Что я ей скажу?
Она вздохнула, сжала руки на коленях.
— Скажи правду. Что мама полюбила другого человека и ушла. Что так бывает.
— «Так бывает», — с горькой усмешкой повторил я. — Легко сказать. А жить с этим?
— Витя, — она повернулась ко мне, и в ее глазах я увидел странную смесь жалости и решимости. — Я не пришла оправдываться. Это бесполезно. Я пришла… чтобы попросить тебя об одном. Не делай из меня монстра в глазах дочери. Пожалуйста. Это самое важное.
— А кто ты в моих глазах, Ира? — голос снова предательски задрожал. — Кто он для тебя? Любовь всей жизни? Мимолетное увлечение?
Она долго смотрела куда-то вдаль, а потом сказала очень тихо, но четко:
— Он… спасение.
— От чего? От меня? От нашей серой жизни?
— От себя, — она резко обернулась, и в ее глазах блеснули слезы. — Ты думаешь, я просто захотела новых туфель и поехала в шикарную жизнь? Витя, я задыхалась. Не в браке с тобой. Во мне самой. Я стала никем. Твоей женой. Мамой Аленки. Сотрудником фирмы. А кто я сама? Я забыла. Я видела в зеркале уставшую, немолодую женщину с пустым взглядом. А он… он увидел в этой женщине меня. Ту, которая может смеяться глупо, которая хочет танцевать под дождем, которая способна на безумные поступки. Он разбудил ее.
Я слушал, и ее слова, странным образом, не добавляли боли. Они объясняли. Я смотрел на нее — ожившую, одушевленную, даже сейчас, в этот тяжелый разговор — и понимал, что не видел такой Иры лет пять, а может, и больше. Я любил ее, заботился о ней, но… перестал видеть. Считал своей неизменной собственностью, частью интерьера.
— И что теперь? — спросил я, и в голосе уже не было злости. Была только усталость и пустота.
— Я подам на развод. Я не буду претендовать на квартиру, ты вложил в нее больше. Аленка… пусть живет с тобой. Я буду видеться, сколько захочет. Я знаю, что я плохая мать сейчас. Но и хорошей притворяться я не могу.
Это было честно. Ужасно, горько, но честно.
— Ты любишь его?
— Сейчас — да, — она не стала врать. — Я не знаю, что будет дальше. Но я должна попробовать. Иначе я возненавижу себя, а потом и тебя, и Аленку. Так будет лучше. Поверь.
Дождь усиливался. Мы сидели на промокшей скамейке, два чужих человека, которые когда-то были всем друг для друга. И вдруг я осознал самый неожиданный поворот во всей этой истории. Я ее… понял. Не простил. Не принял. Но понял.
Она предала наши клятвы, наш быт, наше общее прошлое. Но, как это ни дико звучало, она не предала себя. Она выбрала себя. Подло, грязно, причинив невыносимую боль, но выбрала.
— Иди, — сказал я. — Промокнешь.
Она встала, постояла секунду.
— Прости меня, Витя. Не за то, что ушла. А за то, как я это сделала. За ложь.
— Я не могу тебя простить. Не сейчас. Может, никогда. Но… я не буду настраивать против тебя дочь. Обещаю.
Она кивнула, губы ее задрожали. Потом резко развернулась и пошла прочь по мокрой аллее, не оборачиваясь. Я смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась в серой пелене дождя.
Предательство не закончилось. Оно будет отзываться болью еще долго — когда Аленка будет плакать по ночам, когда я буду натыкаться на ее забытые вещи, когда услышу в толпе смех, похожий на ее смех. Но в тот вечер, на нашей скамейке, закончилась война. Закончилась иллюзия.
Я остался один. С болью, с пустотой, с дочерью, которой нужен будет отец сильнее, чем когда-либо. Но также и с горьким, невыносимым знанием: чтобы тебя не предали, нужно не просто любить. Нужно постоянно видеть того, кто рядом. И не давать ему забыть, кто он сам по себе. Без тебя.
А я этого не сделал. И в этом была и моя вина. Не оправдание для нее. Но правда для меня.
История предательства закончилась. Начиналась история выживания.