оглавление канала, часть 1-я
Ураган, кажется, не собирался утихать. По спокойному поведению Каисы я поняла, что подобные разгулы стихии здесь — обычное дело. Вдруг я вспомнила про Вагни. Ведь Альрик сказал, что он останется, чтобы охранять меня! Я было дёрнулась к выходу, но тут за спиной тревожно згукала Каиса. Я обернулась к ней и попробовала ей объяснить мою тревогу:
— Там же Вагни! Как он переживёт этот ураган без укрытия?! Надо что-то сделать.
Я не только говорила, опасаясь, что девочка может меня сразу не понять, но ещё и размахивала руками, пытаясь изобразить «бедного Вагни» под ударами стихии. Каиса сначала испуганно таращила на меня зелёные глазищи, а когда поняла, принялась фыркать, смешно морща нос. Этот звук мне напоминал чихающего зайца. Кажется, «цхалёныш» так смеялась. Я нахмурилась, потому что ничего смешного в своих словах и поступках не находила. Поняв некоторую неуместность своего веселья, девочка виновато потупилась, а потом стала изображать очередную пантомиму. Сначала она завыла и завертела лапами в воздухе, видимо изображая каменную бурю, а затем вскинула руки над головой, сложив их «домиком». Надо полагать, она таким образом попыталась показать мне укрытие. Но мне этого показалось мало. Вдруг она имеет в виду всех цхалов? Поэтому я спросила:
— Вагни…? — и тоже, на всякий случай, подняла руки «домиком» над головой.
Каиса усиленно закивала лохматой головёнкой. И только после этого я немного успокоилась. Мне не хотелось бы, чтобы из-за меня пострадал кто-то из цхалов.
Видя, что я больше не рвусь наружу, девочка занялась хозяйственными делами. Подкинув дров в очаг, она принялась ломать ранее принесённый ею хворост. Хотя с «хворостом» — это я погорячилась. Там были довольно толстые сучья и палки. Но Каиса переламывала их одним движением, словно это были спички.
Я походила кругами по пещере, не зная, чем себя занять. Снаружи доносились грохот и завывания стихии, но она меня уже больше не волновала. Побегав ещё немного кругами, я уселась на тёплый лежак. Рука в кармане натолкнулась на что-то леденяще холодное. Я с удивлением вытащила наружу два чёрных шарика. Вот чёрт! Я совсем о них позабыла со всеми этими делами.
Принялась разглядывать их, поднеся ближе к глазам. На первый взгляд — ничего особенного. По тяжести они напоминали металл, но я была уверена, что сделаны они из какого-то кристалла. Я задумчиво покрутила их в руке. И тут меня осенила очередная «гениальная» идея. А что будет, если эти шарики опустить в воду святилища Великой Матери? Вот уж где поистине безделье — враг разума. Но эта идея меня не оставляла, напоминая чесоточный зуд внутри мозга. И, разумеется, я решила это проверить.
Внутренний голос шипел мне изо всех сил в уши:
— Сиди, дура! Сиди! Лучше ляг и поспи немного. А нет — так возьми веник и подмети, что ли! Вон видишь, «цхалёныш» делом занята. И ты займись!
Некоторое время я боролась со своим вторым «я», пытаясь выдвинуть весомые аргументы в пользу своей идеи. В конце концов, это же не просто «шарики». Это серьёзный инструмент. И служил он Иршаду исправно, помогая прыгать по реальностям, словно блоха по собаке. Авось мне удастся его «оживить», и тогда…
Голос не унимался:
— Что «тогда»?! Ну что, недоразумение ты моё, «тогда»?! Разве ты умеешь управлять реальностью, как Иршад?
Отклика в моей душе эти пламенные воззвания не получили. И голос уже продолжил отчаянно:
— Тебе проблем мало, да? Хочешь ещё себе на пятую точку наскрести неприятностей? Тебе не о шариках надо думать! Уж если совсем невмоготу, то иди и хлебни ещё водички. Глядишь, что-то полезное и узнаешь. — И добавил, как последний аргумент: — Забыла? На тебя надеется целое племя цхалов! А из-за твоих фокусов они могут лишиться последней надежды! Не думаешь о себе — подумай о них!
Последний аргумент возымел на меня действие. И правда, чего это я? Эгоистка, чистой воды эгоистка! Мне даже как-то стало стыдно. Я украдкой кинула взгляд на «цхалёныша». Вдруг она услышала мой спор с самой собой? Каиса продолжала деловито крошить дрова, не обращая на меня ни малейшего внимания. И я выдохнула с облегчением.
Решительно засунула шарики в карман. Внутренний голос прошептал одобрительно:
— Ну слава тебе… — и исчез, затаившись до времени в дальнем уголке сознания.
Я посидела ещё немного в раздумье и решила всё-таки спуститься к источнику. Времени у меня и правда оставалось совсем немного. И до того, как мне придётся оставить эту пещеру, предстояло узнать ещё очень многое. Вот заполнением этих «белых пятен» в моих познаниях я сейчас и собралась заняться.
Подошла к Каисе. Девочка сразу вскинулась, загукав тревожно. Наверняка она подумала, что я опять собираюсь наружу. Я поспешила её успокоить. Проговорила внушительно, жестикулируя руками:
— Я пошла в святилище. А ты, пожалуйста, не уходи никуда, хорошо?
Тревоги в её гуканье стало меньше, но в глазах сохранялась настороженность. Она было собралась мне что-то «сказать», но в её короткой пантомиме я ничего не смогла разобрать. «Цхалёныш» тяжело вздохнула и кивнула головой. Я пробормотала себе под нос:
— Ну вот и славно, трам-пам-пам…
Дорога до святилища мне показалась на удивление короткой. Знакомый путь, почти как дома. Я горько усмехнулась. Угу… дома… Где он, мой дом? Отогнала мрачные мысли прочь. Ни к чему сейчас отвлекаться.
Встала возле бортика бассейна. Поклонилась и проговорила шёпотом:
— Приветствую тебя, Великая Мать…
Свет на женской фигурке с одним крылом вспыхнул яркими искрами. Меня услышали или так — фантазия разыгралась? Добавила на всякий случай, безо всякого пафоса:
— Помоги мне, Илара…
Повинуясь неясному порыву, достала серебристый стержень и крепко сжала его в ладони. Тепло поползло по руке, согревая и внося покой в мои невесёлые мысли. Правой рукой зачерпнула тепловатую воду из бассейна и сделала несколько торопливых глотков. А потом, как и в прошлый раз, села на пол, опершись спиной о камни, и принялась ждать.
Прикрыла глаза, готовясь встретить жгучую боль, от которой меня корёжило в прошлый раз. Но боль всё не приходила, а вот сознание… Голова закружилась, словно я сидела на работающей карусели. Я покрепче сжала стержень, будто пытаясь удержаться за него. Металл фиала стал горячим.
Мои мысли… Да не было никаких мыслей. Просто в какой-то момент я стала проваливаться — не то в колодец, не то в яму. Этот затягивающий вихрь крутил меня, словно ураган — тряпичную куклу. Становилось трудно дышать, а тошнота подкатывала к горлу. Но, слава богам, длилось это недолго. Туман в голове стал рассеиваться, и…
Я стояла на какой-то поляне, посередине которой возвышался серо-фиолетовый камень, похожий на остриё меча, устремлённого высоко вверх, в самое тёмно-фиолетовое небо. Под этим обелиском сидело три цхала. Того, кто был в самом центре, я узнала сразу — Верховный судья Треб. Чёрно-серая шерсть спадала длинными волнистыми прядями вниз. На груди — широкая гривна из тёмного металла, безо всяких узоров или украшений, многозначная в своей простоте — знак власти.
По бокам от Треба — ещё двое. Судьи. Перед ними преклонил колени другой цхал. Огромный шрам рассекал его лицо на две части. Умные тёмно-зелёные глаза, в которых не было заметно ни тени раскаяния. Я знала его имя. Звали его Руан.
Чуть позади Руана, на самой кромке леса, стояли его соплеменники. Все суровые, молчаливые, неподвижные, словно камни.
Старый цхал оглядел всех пристальным взглядом прозрачно-зелёных глаз. Я услышала его мысли.
— Руан… Твой народ предал нас. Вы вступили в схватку на стороне звёздных людей. Этим вы нарушили неукоснительный закон наших Родов — никогда не вмешиваться в дела других существ. Теперь же тёмные узнали о нашем существовании, и не будет нам покоя. Властью, данной мне нашими Родами, я назначаю вам наказание.
Над поляной повисло напряжение, которое ощущалось почти физически. По моей коже пробежала волна дрожи. Шрам на месте сломанного крыла засаднило ноющей болью, словно напоминание о моих собственных «проступках». Энергия, скопившаяся над поляной, была почти невыносимо гнетущей, придавливающей к земле, затрудняющей дыхание.
Треб медлил с приговором. Обвёл тяжёлым взглядом собравшихся и вдруг громко рыкнул:
— Изгнание!
Эхо его голоса отразилось от стволов деревьев, вызывая болезненный отголосок в голове. По поляне пронёсся, словно порыв ветра, горестный вздох, вырвавшийся из десятка глоток стоявших цхалов.
Руан вскочил на ноги. Ладони с мощными когтями судорожно сжались в кулаки. Под шерстью взбугрились мышцы, словно он готовился к броску.
Не выдержав напряжения, в нарушение всех правил и законов цхалов, я воскликнула:
— Треб! Твоё решение несправедливо! Звёздные люди сражались с тьмой, и народ Руана помог им в этой борьбе!
Верховный судья резко повернул голову ко мне. Взгляд его сделался холодным, леденящим разум. Его мысль загремела в моём сознании, отдаваясь болью в висках:
— Наш народ называет тебя Великой Матерью. Ты научила нас многому, облегчив жизнь, но дела цхалов — не твои дела! И твой собственный народ изгнал тебя, лишив права летать. Ты не будешь указывать цхалам, как нам жить и вершить суд. Наш народ прошёл трудный путь, полный лишений и горьких потерь. Только с установлением общих правил и законов на наших землях установился порядок. Наши пещеры были скрыты от глаз остальных существ. Цхалы перестали убивать себе подобных, отказавшись от насилия. На этом порядке держится наш мир не одно тысячелетие.
Напоминание о том, что мой народ изгнал меня, наполнило сердце горечью. Но это не лишило меня способности здраво мыслить. Я попробовала возразить:
— Но народ Руана боролся с тьмой. Звёздным людям было не выстоять без их помощи. И тогда тьма заполнила бы этот мир. И той жизни, к которой вы привыкли, пришёл бы конец… А сейчас…
Треб перебил меня. Тяжело вздохнув, он послал мысль:
— А сейчас наш мир по-прежнему в опасности. Твой народ покинул эту землю. Уходят и звёздные люди. И тьма вернётся… У цхалов нет таких сил, чтобы противостоять ей. Нам придётся покинуть насиженные места и искать себе другой дом. Но там, в нашем новом обиталище, мы не хотим повторения произошедшего здесь. Поэтому я принял решение: народ Руана должен быть изгнан!
Он внимательно посмотрел на меня и добавил уже без прежней ожесточённости:
— Мы помним твои заслуги перед нашими Родами, поэтому ты можешь остаться с нами…
Я печально усмехнулась. Подняла высоко голову и тихо ответила:
— Я — изгой… И останусь с изгоями… - и в моём голосе больше не было ни горечи, ни отчаяния.