Чемодан я везла через полмира, а в нём — вещь, которая не давала спать полгода. Аэропорт Кемерово, −20°, я в лёгком пальто трясусь мелкой дрожью.
Подруги в Хайфе говорили: "Алиса, ты спятила? Продай хату онлайн и живи спокойно". Я кивала, врала про нотариуса и документы.
Правду боялась сказать даже себе.
В чемодане лежала потрёпанная шкатулка — нашла в вещах мамы после её ухода. К ней была приклеена записка корявым почерком: "Алисочка, прости за молчание. Верни это Петру". И адрес — дом напротив нашей старой девятиэтажки.
Только я понятия не имела, кто этот Пётр и зачем мама 35 лет прятала чужую коробку.
Первый встречный сделал то, чего не ожидала
Вышла из терминала — воздух резанул по лёгким. Забыла, каким он бывает. Телефон завис, сеть не ловит.
"Такси вызывали?" — ко мне подошёл мужик лет шестидесяти. Я сжалась, в голове всплыли байки про обман приезжих.
Он глянул на мой айфон, на тонкие ботильоны, хмыкнул: "Карту местную не взяли. Говорите адрес, довезу. Не бойтесь — мы тут не кусаемся".
Довёз, назвал цену — смешную по моим меркам. Я протянула купюру вдвое больше.
Он нахмурился: "Спрячьте. Я вам не швейцар из отеля. Вам тут ещё месяц жить".
Полез в бардачок, достал шоколадку: "Держите. Не тряситесь так — мы свои, никто не обидит".
Я осталась с шоколадкой в руке и комом в горле. Первый попавшийся — и никакого хамства.
Что прятала мама 35 лет
Бабушкину квартиру специально не продавала. Чуяла — надо приехать самой.
Вошла, села на старый диван, открыла чемодан. Шкатулка заперта, ключа нет. На записке мамин почерк: "Его зовут Пётр Сергеевич. Верни, дочка".
Адрес — пятый подъезд через двор.
Утром вышла погулять. Дед у подъезда ладил скворечник, баба с ведром кормила голубей.
"Девушка, шарфик-то поправьте — простынете ведь", — она шагнула ко мне, завязала узел покрепче. "Вы не местная? Зайдите попозже, ватрушек напекла".
Я стою, а у меня опять глаза на мокром месте. За что такая забота?
Старик посмотрел на меня — и голос сел
Набрала домофон. Хриплый бас: "Кого там принесло? Продавцы, что ли?"
"Я от Зинаиды. Приехала из Хайфы".
Молчание. Потом голос дрогнул: "От кого вы?"
Дверь распахнулась. На пороге — высокий сутулый мужчина в мятом свитере. Волосы седые, но глаза яркие, синие-синие.
Я посмотрела на него, потом на себя. Мурашки по коже.
"Алиса, да?" — он попятился, пропуская.
В квартире пахло деревом и чем-то лекарственным. На полках — резные фигурки: олени, совы, домики.
Руки у него тряслись — не смог чиркнуть спичкой. Я взяла коробок, сама зажгла конфорку.
Сел на табуретку, уставился на меня: "Её уже нет?"
Я кивнула.
Он прикрыл лицо ладонями. Плечи дёрнулись. Дышал рывками, сдерживаясь.
Я выложила шкатулку на стол: "Она велела передать. Сказала — ваше".
Пётр провёл пальцами по крышке, будто гладил что-то живое. "Значит, вернула... А я думал — выкинула тогда, в девяностом".
Внутри лежало кольцо и чья-то жизнь
Он нажал на боковой сучок — щёлкнуло, крышка открылась. Внутри стопка писем на синей ленточке, выцветшее фото и деревянное кольцо.
На фото — моя мама, молодая, смеётся, и он, Пётр. Обнимаются, вокруг берёзы.
"Сделал эту коробку, когда нам было по двадцать. Хотел жениться. Я столяр, а она — дочка профессора. Её предки меня ненавидели. Деревенщина, мол, нищий".
Он налил чай, голос стал твёрже: "Зину готовили к отъезду — лучшая жизнь, все дела. А мы друг друга любили. Потом её выдали за твоего отца. Хороший был мужик, ничего не скажу".
"Перед отлётом отдал ей шкатулку: если захочешь вернуться — пришли кольцо. Буду ждать хоть век".
Я сидела как оглушённая. Мама — всегда молчаливая, сдержанная — прятала эту историю 35 лет.
"А почему не вернулась?"
Пётр поморщился: "Семья была, ты росла. Бросить не могла".
Оглядела его пустую квартиру: "Вы что, всю жизнь?"
"Всю. Не женился. Вдруг позвонит?"
Потом он сказал слова, от которых я чуть не упала
Пётр вдруг побелел, схватился за грудь. "Сердце!"
Я метнулась к тумбочке, нашарила таблетки, набрала 112.
Когда влетела обратно с водой, он уже сидел, но губы были синие.
"Скорую не надо", — поймал мою руку. "Отпустит. Алиса, есть кое-что. Зина не знала. Переверни фото".
Перевернула. Выцветшие чернила: май 1978.
Я родилась в январе семьдесят девятого. Май — январь. Меня будто кипятком окатили.
"Мама говорила, что недоношенная..."
Пётр криво усмехнулся: "Доношенная. Зинка перед отлётом написала: 'У неё твои глаза, Петя'".
Села, в ушах зазвенело: "То есть..."
"Приехала не в гости, дочка. Домой приехала".
Скорая — за семь минут, и опять сюрприз
"Пап!" — сорвалось само, когда его снова скрутило.
Две тётки в синих куртках работали быстро, без суеты. "Дочка, не мешайся. Живи, дед, не время ещё".
"Выживет", — одна скрутила провода. "Заберём на пару дней, прокапаем. Поедешь с ним?"
"Да. Но я без полиса, я из Израиля. Во что выльется?"
Она посмотрела на меня как на идиотку: "Во что? Мы лечим, а не торгуем. Одевайся, халат возьми ему".
В больнице было убого — потрескавшиеся стены, старый пол. Но санитарка-старушка сунула мне пирожок: "Съешь, а то бледная. Отцу сил надо, а ты хлипкая".
Я откусила — в Тель-Авиве в лучших заведениях такого не ела.
Две недели сломали все представления
Жила между больницей и квартирой отца. Соседка Вера притащила борщ в литровой банке. Парень с четвёртого этажа починил кран — от денег отмахнулся. "Дядь Пете привет. Он мне в детстве свистульки вырезал".
Ходила по сугробам, смотрела на людей. Да, угрюмые. Да, не лыбятся каждому. Но если что — придут, помогут, не спросив зачем.
В Израиле у меня было всё — море, деньги, карьера. Но ощущение чужой. А тут, в морозе и старых панельках — своя.
День выписки. Сидим на кухне, чай пьём. Отец смотрит в чашку: "Езжай. Знаю теперь, что ты жива-здорова. Мне хватит".
Я открыла приложение авиакомпании: "Уеду, пап".
Он вздрогнул.
"Уеду квартиру продать, уволиться, вещи собрать. Месяца два. Потом вернусь — насовсем".
Поднял глаза — мокрые: "Сюда? Из Израиля в Сибирь? Одумайся..."
"Искала счастье чёрт знает где, а оно тут лежало".
Он уткнулся мне в плечо, затрясся. Я гладила его по голове.
Два месяца пролетели — вернулась 30 декабря
Встречал у выхода с розами в газетной обёртке. "Дочка!"
Дома — свежие обои. Криво наклеены, но я вижу — старался. Ковёр пушистый на полу.
"Сам клеил?"
"Соседи подсобили. Игорь снизу, Вера, дядя Миша".
Я провела рукой по неровным стыкам. В Тель-Авиве наняла бы дизайнера — сделал бы безупречно, взял кучу денег, свалил. А тут в каждом сантиметре — люди старались для меня.
На кухне — гора еды. Холодец, селёдка, закрутки, пироги. Вера, Игорь, дядя Миша сидят. Пели до полуночи под гитару.
Тридцать первое. Режем салаты — целый таз. "Зачем столько?"
"Соседи заглянут. Сегодня дверь не закрывается".
К полуночи отец налил шампанское в граненые стаканы: "За то, что вернулась. Думал, один помру".
Куранты. Я смотрела на него, на мигающую ёлку, на снег за окном.
Утром вышла на балкон. Внизу мужик с собакой махнул рукой: "С праздником, соседка!"
Мне сорок семь, я полжизни гонялась за миражом, а нашла его тут — там, где меня ждали.
Понравилось? Ставьте лайк, пишите, что думаете, и делитесь с друзьями!