Сижу на своей убогой кухне, ем блины и плачу. Мне 60, я только что бросила мужа, дом и пенсию в Вене — и уехала в русскую глушь.
Все говорят, что я спятила. Дочь трубку не берёт. Бывший муж грозится подать в суд. А я впервые за 20 лет чувствую, что живу.
За окном снег валит так, что машин не видно. На столе антоновка — купила на рынке за копейки. В духовке утка с чесноком. Старая гирлянда мигает криво, половина лампочек не горит.
И вот сижу, плачу. Но это не от горя, поймите. Это от того, что наконец-то перестала притворяться.
Двадцать лет как в музее — красиво, но трогать нельзя
В Вене у меня был кирпичный дом с газоном. Сосед Ханс каждую субботу стриг траву ровно в 9 утра. Мусор выносили по графику — вторник пластик, четверг стекло. Нарушишь — штраф.
Муж Герхард работал бухгалтером. По вечерам читал газету, я вязала. По субботам ходили в кафе — один и тот же, на углу. Официантка уже не спрашивала, что подавать.
Тихо. Чисто. Правильно.
И до безумия скучно.
Я пыталась. Честно пыталась. Выучила немецкий так, что австрийцы не отличали от своих. Пекла захер, штрудель, всю эту ерунду. После восьми вечера ходила на цыпочках.
Но с каждым годом внутри становилось всё холоднее. Как будто кто-то медленно выключал свет.
Соседи, с которыми прожили стена в стену 20 лет, не знали, как зовут мою внучку. Не потому что плохие — просто так не принято. У каждого своя жизнь, свои границы.
Хотела как-то пригласить Ханса с женой на чай. Герхард посмотрел на меня как на ненормальную: "Зачем? Мы же с ними не дружим".
Вот так и жили. Не дружили ни с кем.
Когда банка огурцов всё разрушила
Прошлый декабрь стояла я в супермаркете. Выбирала сыры к Рождеству — там их штук 50 видов. Стою, смотрю на эти сыры, и вдруг вижу банку маринованных огурцов.
Обычная банка. Три евро.
И меня как током. Вспомнила, как в детстве с мамой закатывали огурцы на зиму. Как она руки обжигала кипятком, а я крышки подавала. Как пахло укропом и чесноком на всю квартиру.
Как отец приносил с мороза ёлку, и она часами оттаивала в углу, пока мы её наряжали.
Стою посреди этого идеального супермаркета с кондиционером и классической музыкой — и рыдаю над банкой огурцов. Люди обходят стороной, делают вид, что не замечают.
Пришла домой, села в кресло.
Герхард спросил: "Что случилось?" Я ответила: "Ничего". Он кивнул и ушёл в кабинет.
Вот тогда и поняла — всё. Больше не могу.
Звонок, который всё изменил
Через неделю позвонила Светка. Моя подруга из России, с которой мы не общались лет десять. Просто так взяла и позвонила.
— Оль, ты как? — голос тёплый, живой. — Мне тут приснилось, что тебе хреново. Чё там у тебя?
Я молчу. А она:
— Мы тут вареники лепим, Танька приехала с мужем. Серый гитару притащил, орём песни. Приезжай, чё одна-то сидишь?
И я разревелась. Прямо в трубку, не сдержалась.
Потому что там, за тысячи километров, обо мне помнят. Не потому что я в календаре записана, а просто так. Душа заныла — и позвонила.
Положила трубку — и начала паковать чемодан.
Герхард думал, что шучу. Потом начал орать. Потом пригрозил, что не получу ни цента.
— Получу, не получу — мне уже пофиг, — сказала я. — Я устала быть мебелью в твоём идеальном доме.
Знакомые крутили пальцем у виска:
— Ольга, там же санкции! Там холод, проблемы, бардак! Ты потеряешь всё!
А я улыбалась. Потеряю? Да я уже всё потеряла — пока пыталась быть правильной австрийской домохозяйкой.
Первый день в России: когда продавщица дала лишнюю булку
Самолёт, три пересадки, тяжеленные чемоданы. В Домодедово вышла — мороз как даст. Минус двадцать. Нос сразу замёрз, пальцы онемели.
И знаете что? Мне было классно.
Таксист, мужик лет сорока, увидел мои чемоданы:
— Мать, откуда едешь?
— Из Австрии.
— Насовсем?
— Насовсем.
Он присвистнул:
— Ничё себе. Ну, с возвращением. Щас домчим. У нас тут, конечно, не Европа, зато не помрёшь со скуки.
И начал рассказывать про жизнь. Про дочку, которая в универе учится. Про соседа-алкаша, которого всем подъездом отмазывали от жены. Про то, как вчера застрял в сугробе и прохожие вытолкали.
Слушала — и удивлялась. В Вене таксист за всю дорогу два слова скажет, и то по делу.
Сняла квартиру в городке под Тулой. Хрущёвка, третий этаж, без лифта. Обои старые, плита допотопная. После венского коттеджа — как с Марса свалиться.
Но мне нравилось.
Вечером пошла в магазин за хлебом. Запуталась с деньгами — не привыкла ещё. Стою, копаюсь в кошельке, чувствую, что краснею. Очередь за мной человек пять.
В Австрии бы уже шипели и закатывали глаза.
А тут тётка в пуховике:
— Да не парься, милая. Давай помогу.
Пересчитала мои монетки, потом:
— Ты не местная, да? Лицо не наше.
Призналась, что из Австрии. Вся очередь сразу:
— Ой, а как там?
— Почему вернулась?
— Муж в курсе? — это дедок спросил, ухмыляясь.
— Уже бывший муж, — ответила я.
Продавщица — тётя Галя, как потом узнала — сунула в пакет лишнюю булку:
— На, возьми. К чаю. С маком, ещё тёплая. В честь возвращения.
Вышла из магазина, стояла на крыльце минут пять. Не плакала, но ком в горле стоял.
Меня никто не знал. Но приняли как родную.
Два ночи — и всё встало на места
Поселилась в пятиэтажке. Обычной, советской. Вонючий подъезд, на первом этаже вечно пахнет жареным луком, в тамбуре санки валяются.
Первые дни ждала подвоха. Думала, сейчас начнут жаловаться, что шумлю или не так мою лестницу.
Но в дверь постучали с другим.
Вечер, сижу распаковываю коробки. Звонок.
Женщина моего возраста, в халате, с тарелкой:
— Я Валя из тридцать восьмой. Услышала, новенькая приехала. Извини, без звонка пришла. Блинов напекла, думаю, человек с дороги голодный. Возьмёшь?
Я стояла, смотрела на эти блины. В Вене если б сосед так пришёл, я б испугалась нормально.
А тут говорю:
— Проходи, Валь. Чайник только вскипел.
Просидели до полуночи. Она не спрашивала про мой счёт в банке, про машину, про страховку. Спросила:
— Оль, а тебе там хорошо было? На душе-то?
И я рассказала всё. Про то, как 20 лет жила в красивой клетке. Как муж со мной разговаривал только по делу. Как умирала от этой вежливой пустоты.
Валя слушала, чай наливала:
— Понятно. Ты от одиночества бежала. У нас тут, конечно, денег не густо. Зато хоть не сдохнешь от скуки.
Через три дня у Вали сердце прихватило. Ночью, часа в два.
Услышала шум в подъезде, выскочила.
Картина: вся лестничная клетка забита соседями. Кто-то уже скорую вызвал, кто-то держит Валю за руку, кто-то подушку принёс. Студент с пятого бегает вниз — машину встречать, чтоб врачи не заблудились.
Все в пижамах, в трениках. Никто не ворчит, что разбудили. Никто дверь не захлопнул: "Не моё дело".
Я стояла, смотрела на них — и обалдевала.
Когда Валю увезли, студент ко мне:
— Ты Оля? Не переживай, Валентина Петровна крепкая. Завтра в больницу поедем, я на машине, подброшу. А пока спи, мы за её квартирой присмотрим.
Легла, смотрела в потолок. И думала: "Вот они её просто любят. Не за что-то — а просто потому что она их Валя".
Первый раз за 20 лет мне стало спокойно.
Дед с веточками — и я поняла, куда вернулась
Близился Новый год. Город украшался — но не как в Вене, где дизайнеры всё просчитали. Тут люди сами окна наряжали. Снежинки криво вырезали, гирлянды вешали какие есть.
Зато с душой.
Пошла на рынок, ёлку выбирать. Мороз — трескучий, ресницы слипаются. Вижу: дедок стоит, веточки сосновые продаёт. Старый, в драном пальто, руки синие.
Подошла:
— Дядь, почём веточка?
Посмотрел, улыбнулся:
— Для такой красотки, дочка, даром. Главное — чтоб в доме мир был. Бери, не стесняйся.
Пыталась деньги сунуть — ни в какую:
— Да ладно тебе. В праздник деньги — ничто. Главное — люди.
Шла домой с этой веточкой, и чуть не заревела опять.
"Бабушка, я тебя забрать приехал" — и тут началось
Но одна штука меня грызла. В Австрии остался внук — Томас. Дочкин сын, вырос там, по-русски почти не шарит.
Перед отъездом разговаривали. Он не понял:
— Бабушка, ты чё? Там же отсталая страна, там проблемы, холод. Зачем?
Не знала, как объяснить. Как сказать, что жизнь — это не только деньги и порядок.
За два дня до Нового года звонок в дверь. Думаю — опять соседи за чем-то.
Открываю — а там Томас. Высокий, в куртке, весь в снегу. С букетом роз.
Стою, не врубаюсь.
— Бабушка, — говорит он, и голос дрожит. — Я тебя забрать приехал. Три дня добирался — автобусы, попутки. Думал, ты спятила. Но решил приехать, посмотреть, что тут такого.
Обняла его, молчу. Он пах морозом и дорогой.
Мой правильный австрийский внук приехал в русскую глушь — просто так, без языка, без связей.
Новый год: когда немец понял, что такое Россия
Соседи узнали про внука — и всё, понеслось.
Валя из больницы:
— Оль, тридцать первого в восемь у нас. Томаса тащи. Будем его русифицировать.
У Вали дома — аншлаг. Сын, невестка, внуки, ещё человек пять соседей. Режут, орут, смеются. Телек долбит, "Ирония судьбы" идёт.
Томаса посадили мандарины чистить. Он старательно так, по-немецки, кожурки складывает.
Через час сидит с Валиными внуками, они ему на ломаном английском объясняют, почему до двенадцати мандарины жрать нельзя.
И он ржёт. Мой серьёзный Томас хохочет так, что аж слёзы.
Ближе к полуночи вышли на балкон. Темень, но везде огни. Люди на улицу повалили, орут "С Новым годом!", обнимаются. Кто-то гитару вынес, кто-то шампанское в стаканчики разливает.
Томас:
— Бабушка, они чё, все знакомые?
— Не, — говорю. — Просто сегодня все свои.
Он молчит, смотрит. Потом:
— У нас так не бывает. У нас каждый сам по себе.
"Я не поеду назад" — когда всё встало на места
Под утро сидим на кухне вдвоём, чай допиваем.
Томас молчит долго, потом:
— Знаешь, бабушка, я ехал тебя забирать. Думал, ты реально спятила. Мама говорила, что тут опасно, грязно, тоскливо.
Замолчал.
— Но за эти дни я понял одну вещь. Там, в Вене, я всегда чувствовал себя деталью. Хорошей, дорогой деталью, но деталью. Если сломаюсь — просто заменят.
Голос дрожит:
— А тут, когда Валя меня обняла, когда её внук мне конфету отдал самую вкусную... я понял, что я тут человек. Живой. Меня тут видят.
Я молчу, слушаю.
— Бабушка, я видел, как дедок с палочкой собакам бездомным еду принёс. Он с ними разговаривал, как с людьми. И никто не смотрел на него как на дурака. У нас бы службу вызвали.
Взял мою руку:
— Я не поеду назад завтра. Билеты сдам. Хочу тут побыть. Хочу понять, как это — быть человеком, а не функцией.
Сидели до рассвета. Молчали. Не надо было слов.
Утром вышла на балкон. Снег валил, народ на улице с горок катается, орёт, смеётся.
Смотрела на всё это и думала: "Всё. Я дома. И никуда отсюда не двину".
Вернулась не потому что тут лучше. Вернулась, потому что тут могу быть собой — без масок, без правил, без этой неживой вежливости.
Мне 60 лет, и я наконец-то живу, а не существую по инструкции — и это лучшее, что могло со мной случиться.
Понравилось? Поставьте лайк, напишите коммент и поделитесь с близкими!