Судьба постучалась в её жизнь в рождественскую ночь, когда напёрсток на нитке качнулся сам по себе, без ветра. Тогда Мария ещё не знала, что вещий сон о тёмноволосом незнакомце у лесного озера — не сказка, а страшное и прекрасное пророчество всей её жизни. Ей оставалось только сделать шаг навстречу…
Метель выла на улице Орловского городка, словно стараясь замести не только дороги, но и саму память о тепле. Январь 1935 года выдался лютым. В маленькой комнатке, что ютилась на краю Посада, пахло воском от догорающей свечи, варёной картошкой и сушёной мятой. За окном, в синей мгле рождественского сочельника, плясали белые мухи, а внутри было тихо и сосредоточенно.
Мария прижала ладонь к холодному стеклу, оставив мутный отпечаток. Ей шёл двадцать второй год, но в её серых, слишком серьёзных для её возраста глазах жила тень давней, детской пустоты — той, что остаётся после внезапного сиротства. Родителей она почти не помнила, только смутный образ тёплых рук и запах печёного хлеба. Всё остальное — упорный труд, школа, потом работа в конторе лесничества — было заслугой старшей сестры Ольги. Ольга, выходившая замуж, когда Маше было десять, стала для неё и матерью, и отцом, и стеной.
— Машенька, иди, садись, — ласковый голос Ольги вывел её из задумчивости. — Чего у окна застыла? Простудишься.
Ольга, полная, румяная, с добрыми усталыми глазами, расставляла на стол скромное угощение: кутью из пшена с мёдом, кисель, пару печений-«козулей». Рядом лежал её единственный драгоценный атрибут гаданий — старинный, тускло поблёскивавший серебряный напёрсток её бабки.
— Да так, смотрю, — тихо ответила Мария, отходя от окна и садясь на табурет. — Сильная вьюга. Как-то Сергей доберётся?
Сергей, муж Ольги, механик на льнопрядильной фабрике, задержался на смене. Он был человеком надёжным, молчаливым, любившим сестру без лишних слов. Их дом, хоть и бедный, был полон тихого согласия.
— Доберётся, не первый год, — махнула рукой Ольга, но в её взгляде мелькнула тревога. Потом она улыбнулась, взяв напёрсток. — Ну что, сестрёнка? По старой традиции? Может, суженого-ряженого заманим?
Мария улыбнулась сдержанно. Она не особо верила в гадания, но ритуал этот был сладок своей неизменностью, частичкой того самого «раньше», когда родители были живы, и мир казался прочнее.
— Давай, — кивнула она.
Ольга зажгла новую свечу, поставила её между ними, и комната наполнилась трепетным, живым светом. Она взяла тонкую шелковую нитку, продёрнула её через ушко напёрстка и, держа концы, медленно опустила серебряный колпачок над пламенем.
— Смотри в середину, в отблеск, — нашептала Ольга. — И думай о самом заветном. Не о хлебе насущном, а о том, что сердце просит.
Мария смотрела. В выпуклых боках напёрстка плясали и множились крошечные отражения свечи, они сливались в дрожащий золотой шар. Мысли её, против воли, унеслись от тёплой комнаты. Она думала не о женихе абстрактном, а о чём-то большем. О том чувстве, которого была лишена, о той огромной, всепоглощающей связи, что заменяет собой весь мир. О том, чтобы не быть вечной обузой, вечной «сестрёнкой Ольги», а найти свою дорогу, свою судьбу, пусть страшную, пусть трудную, но свою.
Напёрсток вдруг качнулся на нитке у Ольгиной руки. Сам по себе. Не от сквозняка — окно и дверь были плотно закрыты. Он качнулся ровно три раза, будто отбивая такт невидимого сердца. А потом замер, повернувшись к Марии той стороной, где когда-то была выцарапана чья-то инициалы — «В.Л.».
— Ох, — вырвалось у Ольги. Она побледнела. — Сильное гадание... Он тебе отвечает, Маша. Кто-то очень сильный.
Мария почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Было жутко и сладко. «Чепуха, — строго сказала она себе. — От сквозняка». Но внутри что-то ёкнуло и замерло в ожидании.
Легла она поздно. Ветер утих, уступив место гробовой тишине. Лёжа под тяжёлым стёганым одеялом, Мария долго вслушивалась в эту тишину. А когда сон начал смыкать её веки, картина перед внутренним взором вдруг переменилась.
Она больше не в комнате. Она стоит на краю соснового бора. Воздух влажный, пахнет хвоей, водой и холодным камнем. Перед ней — лесное озеро, чёрное, как полированный обсидиан, в нём отражается предрассветное небо, густо усыпанное ещё не потухшими звёздами. Тишина абсолютная, даже птицы молчат. И у самой кромки воды, спиной к ней, стоит мужчина. Высокий, плечистый, в простой рабочей рубахе, навыпуск. Ветерок шевелит его тёмные, почти чёрные волосы. Она не видит его лица, но всем существом чувствует — это ОН. Тот, кто ждёт. Тот, от кого веет такой необъяснимой, магнитной силой и такой же щемящей тоской.
Он медленно начинает оборачиваться. Сердце Марии заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Она изо всех сил пытается разглядеть черты, приблизиться... Но в этот миг с ветки сосны сорвалась и упала в воду тяжелая шишка. Круг пошёл по чёрной глади, звёздное отражение расплылось. Мужчина обернулся, но лицо его уже было искажено этими кругами, неуловимо, как в кривом зеркале. Она успела заметить только напряжённый, резкий профиль и взгляд — тёмный, горящий, устремлённый прямо на неё, сквозь время и пространство.
Мария проснулась с чётким, как оттиск печати, образом перед глазами. С рассветом. В комнате было холодно. Она лежала, не двигаясь, прислушиваясь к стуку собственного сердца. «Просто сон, — пыталась она убедить себя. — От гадания, от разговоров». Но ощущение было иным. Это не было похоже на обычный сон. Это было как воспоминание. Как увиденное наяву. И это видение, эта тёмная вода и тёмноволосый незнакомец поселились где-то глубоко внутри, став тайной точкой отсчёта, от которой теперь будет тикать время её жизни.
А за окном, в розовеющем морозном воздухе, городок постепенно просыпался к обычному трудовому дню, ничего не зная о том, что для одной молодой женщины колесо судьбы, с скрипом повернувшееся в рождественскую ночь, уже невозможно остановить.
***
Прошло полгода. Внешне в жизни Марии ничего не изменилось. Она по-прежнему аккуратным почерком заполняла ведомости в конторе лесничества, ходила по тем же улицам, заходила к Ольге на ужин. Но внутри она жила с постоянным, тихим ожиданием, словно слушала далёкий звон, который слышен лишь ей одной. Образ из сна не потускнел, а, напротив, стал ещё чётче, превратившись в эталон, с которым она невольно сравнивала каждого встреченного мужчину. И все они были не те: слишком бледные, слишком громкие, слишком простые.
В тот день, в конце июня, воздух был густым от жары и запаха нагретой сосновой смолы. Мария засиделась на работе, дописывая отчёт. В открытое окно доносились крики ребятишек с речки.
— Мария Семёновна, вас мужчина спрашивает, — выглянула в дверь уборщица Анисья, и в её голосе слышалось любопытство. — С Сергеем Ивановичем, с вашим зятем, пришёл.
Сердце ёкнуло беспричинно. «Сергей? Что он здесь делает?» — подумала она, откладывая перо.
В дверь кабинета вошёл Сергей. Лицо его, обычно спокойное, было озабоченным.
— Маш, прости, что побеспокоил. Это мой коллега с фабрики, Пётр, — он отступил в сторону, пропуская вперёд другого человека. — Дело у него тут к вашему лесничему, по поводу поставки древесины для ремонта вагонеток. А я думал, может, вместе к Ольге поедем, она пирог с капустой пекла.
Мария подняла глаза и замерла. Весь шум мира — стрекот цикад за окном, скрип колес на улице, собственное дыхание — разом стих, сменившись оглушительным гулом в ушах.
Он стоял на пороге, заслоняя собой солнечный свет из коридора. Высокий, плечистый, в простой серой рубахе, навыпуск, точно так же, как во сне. Тёмные, почти чёрные волосы, сбившиеся на лоб от жары. Резкие, словно вырубленные стамеской, черты лица: высокие скулы, упрямый подбородок, тёмные брови. И глаза... Карие, глубокие, с тем самым горящим, неспокойным внутренним огнём. Он смотрел на неё не как на случайную девушку в конторе, а изучающе, пристально, будто искал что-то знакомое.
Это был Он. Тот самый. С точностью до мельчайшей детали.
— Мария Семёновна? — его голос был низким, немного хрипловатым, от него по коже побежали мурашки. — Пётр Алексеевич. Простите за вторжение.
Он шагнул вперёд, протянул руку. Мария машинально подала свою. Его ладонь была твёрдой, шершавой от работы, тёплой. Рукопожатие оказалось крепким, коротким. От этого прикосновения по её спине пробежала волна жара, а потом холода. Она не могла отвести глаз.
— Всё в порядке, — наконец выдавила она, спохватившись и отводя взгляд. — Лесничий в объезде, вернётся к вечеру. Можете оставить заявку у меня.
— Я подожду, если можно, — сказал Пётр. Его взгляд скользнул по её аккуратной причёске, строгому платью с кружевным воротничком, остановился на её руках, сжавших край стола. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Дело срочное. Фабрика вставать может.
Сергей, наблюдавший за сценой, слегка нахмурился. Он был человеком простым, но чутким.
— Ну, как знаешь, Петро. Я пока на двор сяду, покурить. Маш, ты как, скоро?
— Да, скоро, — автоматически ответила Мария.
Пётр устроился на стул напротив. Он сидел не прямо, а как-то боком, словно всегда готовый вскочить, его энергия не вмещалась в тесное пространство кабинета. Он вытащил из кармана папиросы, но, взглянув на неё, спрятал обратно.
— Вы давно тут работаете? — спросил он, и в его тоне не было обычной для таких разговоров вежливой небрежности. Был интерес.
— Третий год, — ответила Мария, стараясь говорить деловито. Она взяла бланк, стала заполнять шапку. — Объём необходимой древесины?
Он назвал цифры. Говорил чётко, компетентно. Но взгляд его постоянно возвращался к её лицу, будто он пытался разгадать загадку.
— А вы... всегда в Орле живёте? — не выдержала она, поднимая на него глаза.
— Нет. Я из-под Брянска. Сюда... перевёлся, — он слегка помедлил, и в его глазах на мгновение промелькнула тень, та самая щемящая тоска, которую она угадала в снежной фигуре. — Тут, говорят, лесничество хорошее, с порядком. А я с деревом работать люблю. Оно... понятнее людей.
Он сказал это без озлобления, с каким-то внутренним убеждением. Мария почувствовала, как в груди что-то ёкнуло в ответ.
В дверь постучали. Вошёл лесничий, и деловая часть беседы заняла не более десяти минут. Когда всё было оформлено, Пётр встал.
— Благодарю. Надеюсь, не очень вас обеспокоил.
Они вышли на крыльцо. Сергей ждал у телеги. Вечернее солнце било в лицо, окрашивая всё в золото.
— Так что, Мария Семёновна, разрешите проводить? Вместе с Сергеем Ивановичем? — спросил Пётр. И в его вопросе прозвучала не просто вежливость, а вызов, желание продлить эту встречу.
Ольга встретила их на пороге своего дома. Её радость при виде сестры сменилась мгновенной, острой настороженностью, как только она увидела Петра. Её взгляд, острый и опытный, скользнул от его беспокойных глаз к лицу Марии, которое, как она сразу поняла, светилось каким-то непривычным, сдерживаемым волнением.
За столом Пётр был оживлён, говорил о планах фабрики, о новых машинах, шутил. Но Ольга, разливающая щи, молча изучала его. Она видела, как он смотрит на Марию — не как на сестру приятеля, а как на женщину. Видела и ответный, робкий ещё, но уже непреодолимый интерес в глазах сестры.
Когда после ужина Пётр ушёл (оглянувшись у калитки, точно намечая путь для возвращения), а Сергей отправился в сарай проверять телегу, Ольга схватила Марию за рукав и втащила в сени.
— Машенька, что это за человек? — прошептала она, и в её голосе была тревога. — Откуда? Я таких глаз не видала... В них омут. Беспокойный он. Слишком беспокойный.
— Он коллега Сергея, — защищаясь, сказала Мария. — Деловой, умный...
— Умный — вижу. Деловой — вижу. А ещё что? Гордый. Себе на уме. У него взгляд... колкий. С таким нелегко будет. Ты смотри в оба.
— Оль, — Мария вдруг обернулась к сестре, и её глаза в полутьме сеней горели тем же странным светом, что и у Петра. — Я его... узнала.
Ольга отшатнулась, как от удара.
— Что ты такое говоришь? Где узнала?
— Во сне. В ту рождественскую ночь. Он стоял у воды. Тот самый.
Ольга ахнула и закрыла рот ладонью. Она вспомнила качающийся напёрсток, свою собственную тревогу. Предсказание сбывалось с пугающей быстротой.
— Матушки... Так это он и есть, твой... Суженый? — она произнесла это слово не с радостью, а со страхом.
— Да, — тихо, но с непоколебимой уверенностью сказала Мария. Впервые за долгие годы она чувствовала не пустоту ожидания, а полную, оглушительную ясность. Судьба постучалась в её дверь. И теперь она, Мария, должна была решить: открыть ли, зная, что за порогом — буря, или навсегда остаться в своей тихой, безопасной комнатке с видом на привычную улицу.
А в кармане её платья лежал смятый клочок бумаги, на котором Пётр, прощаясь, наспех начертил схему проезда к лесному озеру за городом. Место, которое она видела лишь во сне.
***
Неделя после той встречи прошла для Марии в каком-то туманном, тревожном ожидании. Записка со схемой лежала в шкатулке под бельём, жгла её сознание. Каждый вечер она подходила к окну, всматриваясь в сумеречную улицу, не мелькнёт ли в ней высокая, стремительная фигура. Но Пётр не появлялся. И это молчание, эта неизвестность действовали на нервы сильнее любых явных знаков внимания.
Ольга, видя состояние сестры, хмурилась и вздыхала, но больше не расспрашивала. Она лишь как-то обронила за штопкой носков:
— Сны снятся, Маша, чтобы мы либо испугались чего, либо обрадовались. А жизнь — она посерёдке. Не путай одно с другим.
Но Мария уже не могла остановиться. Колесо, тронутое с места, набирало обороты. В субботу, проснувшись на рассвете с чётким, как приказ, чувством, она приняла решение.
Надела самое простое ситцевое платье в мелкий цветочек, накинула старую шаль. Наскоро выпила чаю и, не сказав никому ни слова, вышла из дома. Сердце колотилось так, будто она собиралась на тайное свидание, хотя никакой договорённости не было. Была лишь бумажка с начертанными Петром линиями да внутренний компас, тянувший её в одну точку.
Дорога на озеро шла сначала полем, потом углублялась в смешанный лес. Утро было тихим, прохладным, в воздухе висели серебристые нити паутины. Шагая по тропинке, усеянной хвоей, Мария ловила себя на мысли, что уже видела эти корни, этот поворот, этот пень, поросший мхом. Дежавю было настолько сильным, что порой ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Это был путь из сна, только теперь он был наполнен реальными запахами влажной земли, птичьими голосами, шорохом листьев под её собственными ногами.
И вот сквозь стволы сосен блеснула вода. Чёрная, зеркальная, неподвижная. Точь-в-точь как в видении. Мария замерла на опушке. Озеро лежало в чаше, окружённое вековыми елями, и в его глубине отражалось бледное утреннее небо. Тишина стояла абсолютная, священная.
Она медленно подошла к самой кромке, к тому месту, где во сне стоял Он. И увидела на мокром песке свежие, чёткие отпечатки сапог. Крупные, глубокие. Кто-то был здесь совсем недавно.
— Я знал, что вы придёте.
Голос прозвучал сзади, слева, от скалы, покрытой лишайником. Мария вздрогнула, но не обернулась сразу. Сначала закрыла глаза, смиряясь с неизбежным. Потом повернулась.
Пётр стоял, прислонившись плечом к каменному выступу. Он был без картуза, в той же серой рабочей рубахе, руки в карманах простых брюк. Он смотрел на неё не с триумфом, а с тем же изучением и глубокой серьёзностью, что и в конторе.
— Откуда вы знали? — спросила Мария, и её собственный голос показался ей чужим.
— Не знал. Надеялся, — честно ответил он. — Каждый день сюда хожу с рассвета. Как на работу. — Он оттолкнулся от скалы и сделал несколько шагов в её сторону, но не приближаясь, сохраняя дистанцию. — А вы откуда знали про это озеро? Таких на карте нет.
Это был самый главный вопрос. Мария посмотрела на чёрную воду, на круги, которые когда-то размыли его лицо в её сне.
— Я видела его раньше.
— На карте?
— Нет. Во сне.
Она произнесла это тихо, почти шёпотом, глядя куда-то мимо него. Готовая к насмешке, к недоверию. Но услышала лишь тихий, задумчивый выдох.
— Видите ли... Я этому верю, — сказал Пётр. — Мне самому иногда снятся места, в которых я потом оказываюсь. Только обычно это не хорошие места. А тут... — он махнул рукой вокруг, — тихо. Спокойно. И вы здесь.
Он подошёл ближе. Теперь они стояли друг напротив друга у самой воды, и в озере отражались две фигуры: его — тёмная, тревожная, и её — светлая, замершая.
— Мария Семёновна, — начал он, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, сбился привычный напор. — Я человек не сахарный. Характер у меня... тяжёлый. Своевольный. Начальство говорит — неуживчивый. Работа — вот моя правда. И лес. А людей... я не очень понимаю. И они меня сторонятся. Но когда я вас увидел... — он запнулся, ища слова. — Как будто свет в тёмной комнате зажёгся. Или знакомую мелодию услышал, которую давно забыл. Я не умею красиво говорить. Но я чувствую. Здесь. — Он ударил себя кулаком в грудь, над самым сердцем.
Мария смотрела на него, слушала эту корявую, искреннюю исповедь. И страх, и предостережения Ольги отступали куда-то, растворяясь в этом странном чувстве узнавания, родства душ. Этот мужчина не обещал ей лёгкой жизни. Он обещал правду. Ту самую, которую она искала.
— Мне тоже снилось, — вырвалось у неё. — Что вы здесь стоите. Спиной ко мне. И когда вы обернулись... я проснулась. Но почувствовала, что это не просто сон.
— И что же вы почувствовали? — спросил он тихо.
— Что наша встреча... неизбежна. Что она уже случилась где-то, а нам остаётся только догнать это.
Пётр молчал минуту, глядя на воду. Потом решительно обернулся к ней.
— Значит, так тому и быть. Я не буду играть с вами в жениха из романа. Я предлагаю вам всё, что у меня есть: свою правду, свою работу, свою верность. И всю тяжесть моего характера. Решайте. Если скажете «нет» — я уйду и больше никогда вас не потревожу.
Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и окончательный. Мария взглянула на озеро, на лес, на его лицо, напряжённое в ожидании приговора. Она думала о своей одинокой комнате, о бесконечных отчётах, о тихой, безопасной старости в тени сестриной семьи. А потом подумала о том, что жизнь даётся один раз. И либо проживаешь её по-настоящему, до дна, либо так и ходишь по краю чужого озера, боясь замочить ноги.
— «Нет» я не скажу, — тихо, но чётко произнесла она.
И в тот же миг с высокой ели сорвалась шишка и шлёпнулась в воду. Звенящий, чистый звук нарушил тишину. Круг за кругом пошёл по чёрной глади, искажая их отражения, соединяя их в дрожащих водяных кольцах в одно целое.
Мария вздрогнула. Это было точное повторение финала её сна.
Пётр, увидевший её испуг, шагнул вперёд и взял её за руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой.
— Не бойтесь, — сказал он. — Это просто шишка упала. Всё будет хорошо. Я не дам вас в обиду.
Он говорил это с такой суровой, мужской уверенностью, что тревога отступила. Мария позволила своей руке остаться в его руке. Они стояли так, глядя, как круги на воде расходятся, пока гладь снова не стала зеркальной, отразив уже их двоих вместе — его и её, на том самом месте, где всё было предопределено много месяцев назад, в рождественскую ночь, под трепетный свет свечи и тихий скрип серебряного напёрстка.
Обратно они шли уже вместе, не по тропинке, а напрямик, через папоротники и черничники. И хотя впереди их ждали разговоры с Ольгой, хлопоты о браке, а потом и вся непредсказуемая гроза жизни, в этот момент, держась за сильную, тёплую руку Петра, Мария чувствовала себя наконец-то дома. Не в стенах, а в своей собственной, наконец обретённой судьбе.
***
Свадьбу сыграли скромно, осенью, когда город утопал в багрянце и золоте опадающих лип. Не в ЗАГСе — в ту пору это ещё не было повсеместным, — а в маленькой сельской церкви в соседнем селе, куда Ольга уговорила поехать «для спокойствия души». Она всё ещё смотрела на Петра с опаской, но сопротивление прекратила, увидев непреклонность сестры. Сергей, как человек дела, оценил в Петре умелые руки и ясный ум, и этого ему было достаточно.
Мария надела простенькое шерстяное платье василькового цвета — перешитое из старого пальто Ольги, и фату из тюля, которую одолжила соседка. Когда Пётр, в выглаженной белой рубахе и новом, немного мешковатом пиджаке, взял её холодную руку в свою, она почувствовала не радость, а торжественную, почти жуткую серьёзность момента. Это был не праздник, а обряд. Сквозь тонкую ткань фаты она видела его профиль — напряжённый, сосредоточенный. Он не улыбался. Он давал обет.
После венчания отгуляли в доме Ольги и Сергея. Выпили домашней наливки, пели старинные песни. Пётр держался достойно, но в его глазах читалось нетерпение — скорее уйти, начать свою, отдельную жизнь. Он снял для них комнату в конце той же улицы, в доме вдовы-чиновницы. Комнатка была сыроватой, с одним окном во двор, но Пётр за неделю до свадьбы собственноручно проконопатил окна, выбелил потолок и сложил во дворе аккуратную поленницу. Это были его первые, вещественные обещания.
Первые месяцы совместной жизни были похожи на притирку двух разных пород дерева. Мария привыкла к тишине и порядку, Пётр приносил с фабрики шум, запах машинного масла и металлической стружки. Он мог молчать весь вечер, углублённый в свои мысли, а потом вдруг начать говорить — страстно, горячо, о несправедливости расценок, о тупости мастера, о гениальности какого-то американского инженера, чью статью он где-то вычитал. Он был пылок и своенравен. На работе у него уже были стычки с начальством — он не терпел некомпетентности и лести.
Однажды он пришёл домой мрачнее тучи, швырнул на стол каску.
— Ухожу.
— Куда? — испугалась Мария.
— Вон бригаду набирают. На лесозаготовки. На Север. Там, говорят, и платят лучше, и дышится вольготней. Чем тут, под крылом у идиотов, торчать.
Мария онемела. Север. Это звучало как край света. Но она увидела тот самый огонь в его глазах — огонь вызова, жажды настоящего, большого дела. И поняла, что удержать его в четырех стенах их комнатки невозможно. Он задохнётся. А если он задохнётся, засохнет и та страсть, что связывала их.
— Если ты решил... — тихо сказала она, глядя на свои руки. — Значит, так надо.
Он подошёл, грубо, почти болезненно обнял её.
— Ты не бойся. Я тебя не на голод оставлю. Сначала я поеду, устроюсь. Письма буду писать. А потом... потом, если выдержишь, может, и тебя перевезти смогу. Там, говорят, посёлок новый строят, Заозёрском звать. Для семейных бараки, а то и дома со временем.
В его голосе звучала азартная, мужская надежда на новое начало. Мария прижалась к его груди, пахнущей дымом и лесом, и кивнула. Страх был, но сильнее страха было доверие к этому пути. К их общему пути.
Петра отправили в Архангельскую область. Письма приходили редко, торопливые, написанные карандашом на обрывках бумаги. «Холодно. Лес — стена. Работа тяжёлая, но честная. Соскучился». Мария жила в ожидании, работая в лесничестве и откладывая каждую копейку. Ольга, видя её тоску, качала головой: «Ну что, Машенька, нашла свою судьбу — сиди теперь, жди с моря погоды».
А потом, ранней весной 1937-го, пришло не письмо, а телеграмма. Сухая, казённая: «Имеется возможность переезда семейных. Если согласна, выезжай немедленно. Детали письмом. Пётр».
Письмо пришло через неделю. Оно было длиннее обычного. Пётр писал, что «возможность» — это его повышение. Его назначили бригадиром на участке. Ему выделяют жильё. «Жильё, — писал он, сжато, без прикрас, — землянка, но крепкая, новая. Печь есть. Места на двоих хватит. Решай, Мария. Если страшно — пойму».
Мария не раздумывала и сутки. Она подала заявление об увольнении, собрала свой нехитрый скарб в два чемодана: постельное бельё, фотографии родителей, томик Пушкина, серебряный напёрсток Ольги, который та в слезах сунула ей в руки на прощание («На счастье!»), и тёплое пальто, купленное на все сбережения. Ольга плакала на вокзале, обнимая её, как будто провожала на войну.
— Пиши каждый день! Смотри, береги себя! Он там один, характер у него... ты смягчай его, Маша, не спорь попусту!
Сергей молча пожал ей руку и сунул в карман пальто завёрнутый в газету свёрток — пачку махорки для Петра и плитку шоколада для неё.
Дорога на Север длилась целую вечность. Поезд, потом дрезина, потом тряский грузовик по лесной дороге, только что прорезанной бульдозерами. И наконец, поздно вечером, грузовик остановился на краю света. Шофёр махнул рукой в темноту: «Вон ваш Заозёрск. Бараки впереди, а землянки тут, на сопке».
Мария сошла на промёрзшую землю. Перед ней в синих сумерках маячили приземистые холмы с торчащими из них печными трубами. Снег местами почернел от угольной пыли. Воздух был колючим, пахнул хвоей, дымом и чем-то незнакомым — холодной вечной мерзлотой. Ни огонька в окнах — окон-то не было видно. Сердце упало. Но тут из-за одного из холмиков показалась высокая фигура. Он бежал к грузовику, не чуя под ногами колдобин.
Пётр. Он казался ещё крупнее, загоревшим, обветренным. Он молча взял оба её чемодана одной рукой, другой крепко обнял её за плечи, прижал к себе, грубо, сильно.
— Приехала, — хрипло сказал он. И в этом одном слове было всё: и радость, и гордость, и облегчение. — Пойдём, дома покажу.
«Домом» оказалась глубокая, аккуратно выкопанная яма в склоне сопки, обшитая изнутри тёсом. Снаружи — насыпь из земли и дёрна. Входили через низкую дверь, приткнутую к бревенчатому косяку. Внутри пахло свежим деревом и печным теплом. Было тесно, но поразительно чисто. Крошечное окошко, затянутое плёнкой. Две узкие кровати, сколоченные из горбыля, стол, две табуретки, полка для посуды. И посредине — железная печурка, которая жарко топилась.
— Вот, — сказал Пётр, ставя чемоданы. — Наше родовое гнездо.
Мария стояла на пороге, глотая комок в горле. Она представляла себе что угодно, но не эту пещеру первопроходцев. Но, видя гордый, вопросительный блеск в его глазах («Ну что? Выдержишь?»), она сделала шаг вперёд, сняла шаль и повесила её на гвоздь у двери.
— Уютно, — сказала она твёрдо. — И тепло. Спасибо, Пётр.
Только тогда он расслабился, и на его суровом лице появилась редкая, скуповатая улыбка. Он понял — она прошла первое испытание. Их общая жизнь в изгнании, в этой земляной крепости, началась. А за стенами землянки выл северный ветер, предвещая новые, куда более страшные испытания, о которых они в тот вечер, греясь у печурки, ещё не могли и догадываться.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: