Марина провела тряпкой по дубовому подоконнику. В этой квартире, огромной «сталинке» с потолками, в которых терялся взгляд, даже пыль казалась благородной. Три комнаты, паркет, который скрипел так уютно, словно здоровался, и запах старых книг. Марина любила этот дом. Она вросла в него, как плющ в кирпичную кладку. Вся жизнь — уход за мамой, потом за лежачим отцом, потом за бабушкой, которая в последние годы путала Марину с медсестрой фронтового госпиталя.
Марине было пятьдесят два. Личной жизни — ноль, детей — ноль. Зато была совесть, чистая, как хрусталь в серванте, и эта квартира. Семейное гнездо.
Звонок в дверь прозвучал резко, требовательно. Так звонят не гости, а коллекторы или полиция.
Марина открыла. На пороге стоял Виктор. Старший брат.
В свои шестьдесят он выглядел как молодящийся манекен: крашеные волосы цвета воронова крыла, узкие джинсы, в которые с трудом помещалось пузо, и расстегнутая на три пуговицы рубашка. Рядом с ним, жуя жвачку и уткнувшись в телефон, стояло нечто в розовом пуховике.
— Привет, сестренка! — гаркнул Виктор, отодвигая Марину плечом, как мебель. — Встречай гостей. Анжела, проходи, не стесняйся. Это теперь твои владения.
Анжела оторвалась от экрана. Глаза пустые, как витрины в кризис, губы накачаны до состояния «сейчас лопнут», нарощенные ресницы достают до бровей. Ей было от силы двадцать два.
— Ничё так, — оценила Анжела, оглядывая коридор. — Потолки высокие. Только ремонтом бабкиным воняет.
— Проветрим! — хохотнул Виктор. — Марин, нам поговорить надо. Серьезно.
Они прошли в кухню. Виктор по-хозяйски открыл холодильник, достал банку пива (Марина держала для гостей, сама не пила), сел, широко расставив ноги. Анжела брезгливо присела на краешек стула, словно боялась испачкать свои белые штаны о «прошлое».
— В общем так, Марин, — начал брат, делая смачный глоток. — Дело молодое. У нас с Анжелой любовь. Планируем расширение семьи, наследника делать будем. Сам понимаешь, нам пространство нужно.
— Я рада за вас, Витя, — осторожно сказала Марина, чувствуя, как внутри сжимается холодная пружина. — Но при чем тут я? У тебя своя «двушка» есть.
— «Двушку» я продаю. Деньги пойдут на бизнес и на красивую жизнь, Анжелка моря хочет. А жить мы будем здесь.
Марина моргнула.
— В смысле?
— В прямом. Места нам двоим тут мало. Ты, Марин, женщина одинокая, тебе много не надо. Я тебе комнату снял. В коммуналке, на окраине, в промзоне. Месяц оплачен, дальше сама крутись. Ты еще крепкая, найдешь работу, может, мужика какого подберешь с жилплощадью.
— Витя, ты бредишь? — голос Марины стал твердым. — Это родительская квартира. Бабушка говорила — пополам. Мы наследники.
— Говорила? — Виктор усмехнулся. Усмешка вышла кривая, злая. — Мало ли что старая болтала.
— Было завещание! — Марина ударила ладонью по столу. — Я помню! Бабушка писала его при мне. Квартира делится в равных долях!
Виктор отставил банку. Наклонился к сестре, и Марина почувствовала запах его дешевого парфюма вперемешку с перегаром.
— Завещание? А ты его видела после похорон? Нет. И нотариус не видел. Знаешь почему? Потому что я его нашел в серванте еще в девяносто восьмом, сразу после поминок. И сжег. Вон в той пепельнице.
Марина застыла. Воздух в кухне стал густым и вязким.
— Ты... сжег?
— Ага. И не просто сжег. У меня, дорогая сестрица, есть дарственная. От того же девяносто восьмого года. Бабка мне хату подарила. Подписала, как миленькая, пока ты ей в аптеку за лекарствами бегала. Я тогда ей коньячку привез, документы подсунул, сказал — на субсидию. Она и черканула.
Виктор самодовольно откинулся на спинку стула.
— Так что по документам я — единственный собственник уже почти тридцать лет. А ты здесь никто. Приживалка. Регистрация у тебя временная была, я проверял, срок вышел. Проваливай, даю сутки на сборы.
Анжела хихикнула, надувая пузырь из жвачки.
— Вить, скажи ей, чтоб люстру эту уродскую не забирала. Я её на "Авито" толкну, мне на маникюр не хватает.
Марина смотрела на брата. Она видела не родного человека, а кусок протухшего мяса, завернутый в модную тряпку. Он обокрал её. Он жил своей жизнью, пока она меняла памперсы родителям, а теперь пришел и вышвырнул её на помойку, как старый коврик.
— Значит, дарственная? — тихо переспросила она.
— Дарственная, Мариш, дарственная. Железобетонная. Не ищи справедливости, дура. Её нет. Есть только право сильного.
Марина медленно встала.
— Хорошо. Я тебя услышала.
Она вышла из кухни, спиной чувствуя торжествующий взгляд Анжелы.
Истерики не будет. Битья посуды не будет.
Марина зашла в свою комнату. Подошла к старому, еще довоенному шкафу. На нижней полке, под стопками постельного белья, лежала потертая картонная папка с завязками. "Архив".
Марина развязала тесемки. Пальцы не дрожали. Она перебирала пожелтевшие листы: свидетельства о смерти, справки, квитанции... Вот оно.
Документ, о котором Виктор забыл. Или не знал. Или был слишком пьян от своей "гениальности" в девяностых, чтобы проверить детали.
— Железобетонная, говоришь? — прошептала Марина. — Ну-ну. Посмотрим, как твой бетон выдержит удар кувалдой.