6
Ночью поднялся ветер – свистело в шахте вентиляции, дуло в приоткрытое окно. Засыпал Костя с мыслью о волшебной благостной амнезии и даже очень ясно представлял, как бы это могло быть – приходишь ты в себя, а мама говорит, что она твоя мама, отец – что он твой отец, потом ты обнаруживаешь, что понимаешь написанное в немецком журнале у соседа по палате и все твои способности и знания при тебе, а пропали только личные воспоминания. И никакой психотравмы от утраты, никаких переживаний о произошедшем в очень далёком прошлом, что теперь надо пытаться как-то понять… Ничего. Идёшь на работу и работаешь. И даже отец теперь относится к тебе снисходительнее – ну что взять с человека, которого недавно собрали из запчастей, и он не помнит даже, где его кабинет... Картинка была на самом деле заманчивая.
Проснулся от сильной головной боли. Как говорится – пишите свои желания Деду Морозу разборчивым почерком, а то вместо ожерелья получите ожирение. Вот думал про запчасти, голова и решила развалиться. А что без амнезийных прелестей – так извините, где обычная человеческая память уходит в тень, там его люксовая ещё решила побороться.
К счастью, его присутствие было сегодня обязательным только на одной встрече. Синхрон, перевод деловой встречи испанцев с российским представительством, речь о закупках, всё просто.
Однако к моменту, когда он оказался в офисе, рассчитывая, что после двух таблеток анальгетика голова начнёт-таки униматься, можно было признать себя позорно проигравшим собственной боли. Ощущение, что через глаз в череп воткнули раскалённый лом, а чтобы было ещё приятней, там его проворачивают, ни в какую не хотело заканчиваться. Третью таблетку по инструкции пить было нельзя. И не пойти к испанцам – тоже нельзя.
Сняв галстук, потому что больше всего сейчас хотелось на нём прям тут и повеситься, Костя пошёл в туалет, сунул голову под кран и включил холодную воду. Возвращаясь, прикинул, кто сейчас в офисе и кто мог бы его заменить. Как обычно, в опен-спейсе Афанасьев сидел на своём месте – у капитальной стены под деревянным паззлом с картой мира. Надо бы как-нибудь приехать в офис ночью и проверить – может, он и ночью не отклеивается от стула? В принципе, Демьяна можно было отправить на замену, но нет, лучше всё-таки повеситься.
И тут в поле зрения попал чей-то силуэт. Кто-то только входил в бюро. Хоть бы этот кто-то был с рабочим испанским…
– Здравствуйте, – сказал силуэт Викиным голосом.
Костя вздохнул. Если бы не проклятая голова, он бы очень ей обрадовался. С той вечерней поездки на мотоцикле они и не виделись: Вика забирала переводы домой. А поездка… Это было здорово. Хотя они и тащились, как черепашки, с такой скоростью он один никогда не ездил. Но Вика его обнимала, прижималась к его спине, и чёрт знает почему, но было это как-то необычно и мило. И словно впервые. Словно у него никого никогда не было, он снова вернулся в свои тринадцать, и мимолётное прикосновение к нравящейся девочке – уже событие… А может, теперь и верно всё – впервые? Новые вводные данные, новая жизнь, ведь в больнице так и говорили – теперь у тебя два дня рождения. Вот и чувства и переживания теперь будут исключительно новые.
Вика подошла ближе:
– Тоже под дождь попали? Ух там и полило!
Костя посмотрел в окно. И правда, полило. А он и не заметил.
– Жаль, что вы не знаете испанский.
Это было, наверное, странно. Ни вам здравствуйте, ни про погоду. Зашёл сразу с козырей.
– Я учила, пыталась, – пробормотала Вика.
Лом в голове ещё раз повернулся.
Захлопнув дверь кабинета, Костя достал из блистера ещё пару таблеток, закинул их в рот, и решил – уж как-нибудь. А Вику он возьмёт с собой. И когда рухнет там в обморок, она даст ему салфетку с нашатырём. Откуда у Вики могли быть подобные салфетки, думать уже не стал.
– Едем к испанцам!
Голова и воротник высохнут по дороге. И будет он не хуже других. Наверное.
В машине Вика принялась оправдываться, что ничем на самом деле помочь ему не может. Но к этому моменту то ли анальгетики сделали свою работу, то ли случилось ещё какое-то чудо, но боль начала отпускать. И он решил – дело в Вике. Потому что двойная дозировка обычно вызывала ещё и тошноту, а не такое вот волшебное улучшение. Просто Вика ему так нравится, что он не стал терять время на лом в голове.
– Я в самоучителе только до середины дошла. Сломалась на Пушкине. Буря мглою небо кроет…
– Remolinos de nieve dan vueltas;
A veces como bestia que aúlla,
A veces llora como un niño.
– Да-да, только я на этом всё.
– Пушкин… – Костя остановился на светофоре, обещающем долгую паузу, что-то надо было говорить. Вот так замолчишь – и голова снова взорвётся. – В шестом классе на литературе я принялся перечислять все многочисленные дуэли Пушкина. Рассказал, когда и почему он не стрелял или почему кто промахнулся.
– Учительница, наверное, была в восторге.
– Учительница спросила, могу ли я сделать какой-то вывод или просто заучил всё и пересказал. Я и выдал – Дантес единственный явился на стрелку трезвым. Ей не понравилось. Класс ржал.
– Оригинально для шестиклассника.
– Я был ещё и младше всех. Ну знаете, мама занималась, ребёнок развивался и случайно переразвился так, что пришлось прыгать через классы. Но в моё оправдание – это почти единственный случай, когда учителям что-то не нравилось. Я был хорошим ребёнком. Наверное, даже избыточно.
– А мы в школе…
Вика начала рассказывать, что происходило с ней, сестрой и братом, и Костя подумал – а теперь ему пора заткнуться. Иначе выдаст, что был единственным, а о брате только мечтал. Да и вообще не надо о себе ничего рассказывать. Особенно, когда не всё о себе знаешь сам.
– Думаю, вы зря бросили изучать испанский, возможно, вот прямо с этой встречи надо снова начать.
Разговор перешёл из личной плоскости в рабочую, безопасную, дворники сгоняли капли дождя со стекла, и на несколько минут в машине стало даже как-то уютно. А потом они приехали в место назначения.