— По закону, Елена Сергеевна, вы нас просто обокрали. В девяносто втором году, когда шла приватизация, Оля была несовершеннолетней, а вы её в долю не включили. Это, знаете ли, нарушение прав. Срока давности по таким делам, если грамотно подойти, нет.
Вадим говорил твердо, нарезая мой фирменный пирог с грибами так, словно уже делил мою квартиру. Нож стучал по фарфору звонко, неприятно.
Я смотрела на зятя и думала не о законах, а о том, что скатерть придется стирать — капнул чаем и даже не заметил. Ему тридцать пять, он считает себя экспертом во всем: от цифровых денег до жилищного кодекса.
— Вадик, ну зачем ты так резко? — тихо подала голос Оля.
Дочь сидела, гоняя чаинки в своей кружке.
— Мама же не со зла. Просто время такое было, никто ничего не понимал.
— Не понимал? — Вадим усмехнулся, отправляя в рот огромный кусок пирога.
— Всё они понимали. Просто хотели быть единоличными владельцами. А теперь мы с тобой по съемным углам мотаемся, половину зарплаты дяде отдаем, а у твоей мамы — трешка в тихом центре. На одного человека. Справедливо?
На кухне стало слышно только, как гудит холодильник — старый, еще тот, который мы с мужем покупали с первой большой премии.
Я молчала. Отложила вилку, чтобы не звякнуть ею о тарелку. Внутри стало горячо и тесно.
— Мам, ты не молчи, — Оля подняла на меня глаза.
В них было то самое выражение, которого я опасалась последние полгода. Смесь жалости и интереса.
— Мы же не выгоняем тебя. Просто... ну правда, нам тесно. Если разменять эту квартиру, хватит нам на двушку в новостройке и тебе на хорошую однокомнатную. И ремонт сделаем.
— А если я не хочу в однокомнатную? — спросила я спокойно. Голос остался ровным, спасибо тридцати годам работы в архиве. Там тишина учит выдержке.
— Вот! — Вадим победно ткнул в мою сторону пальцем.
— Эгоизм чистой воды. Оля, я тебе говорил. По-хорошему не получится. Придется через юристов восстанавливать твое право. Отсудим треть, а там хочешь не хочешь, придется продавать.
Я встала и начала молча убирать со стола.
Память воды и мыльной пены
Посуду я мыла долго. Тщательно терла тарелки губкой, смывая жирные следы, и вспоминала восемьдесят девятый год.
Вадим и Оля тогда еще пешком под стол ходили, а Вадим, наверное, и вовсе не родился. Они думают, что знают про то время. Им в сети рассказали, что раньше жилье раздавали всем желающим, просто за красивые глаза и стаж работы.
Я помню другое.
Помню, как мы с мужем вступили в этот кооператив. ЖСК «Метеор». Звучало красиво, а на деле — обязательства на пятнадцать лет.
Мясо мы видели по праздникам. Я перешивала старое пальто три раза, меняя пуговицы и воротник. Муж брал ночные смены на заводе, приходил серый, падал на диван и спал по три часа.
Мы платили. Каждый месяц, как часы. Огромные по тем временам суммы. Когда другие ждали очереди от завода по десять лет, мы решили не ждать. Мы вложились. Своими деньгами.
Но для Вадима слово «кооператив» — пустой звук. Для него существует только слово «приватизация».
— Елена Сергеевна! — крикнул он из коридора. — Мы пошли. Вы подумайте до вторника. Потом я иду к специалисту.
Дверь хлопнула. Я осталась одна в своей «спорной» трешке.
Незваные гости
Вторник наступил быстрее, чем я ожидала. Но Вадим пришел не один.
Звонок в дверь был настойчивым, длинным. Я открыла.
На пороге стоял зять, а за его спиной переминался с ноги на ногу щуплый паренек в слишком узком костюме и с папкой под мышкой.
— Добрый вечер, — Вадим шагнул через порог, не спрашивая разрешения.
— Знакомьтесь, это Артем, он по недвижимости. Мы просто посмотрим планировку. Чтобы понимать рыночную стоимость.
— Я не давала согласия на осмотр, — я встала в проходе.
— А нам ваше согласие не нужно, чтобы просто посмотреть, — улыбнулся паренек.
— Ольга Игоревна, как прописанная здесь с рождения, дала нам ключи. Но мы решили из вежливости позвонить.
Внутри похолодело.
И, Оля уже дала ключи. За моей спиной. Моя дочь, которой я оплачивала учебу, которой помогала с первым взносом на машину, который они с Вадимом благополучно спустили на отпуск — теперь пускает в мой дом чужих людей. Чтобы оценить стены, в которых выросла.
— Проходите, Артем, дерзайте, — Вадим по-хозяйски махнул рукой.
— Вот, смотрите, коридор большой, можно шкаф встроить. Паркет, конечно, старый, «совок», но циклевка спасет...
Они пошли по квартире. Я слышала, как они обсуждают мои обои, мои шторы, мой вид из окна.
— Кухня маловата, семь метров, — бубнил парень. — Но для этого района сойдет. Если снести стену в зал...
— Снесем, конечно, — поддакивал Вадим.
— Тут вообще всё менять надо. Запах этот... бабушкин.
Я стояла в прихожей и чувствовала, как меня накрывает. Не обида, нет. Обида была в воскресенье. Сейчас пришла злость. Холодная, расчетливая, с которой я когда-то выбивала справки в кабинетах.
Они думают, что я — это просто «бабушка», которая держится за метры из вредности. Они думают, что всё началось в девяносто втором.
— А ну стоять, — сказала я.
Не громко, но так, что парень в зале замер с рулеткой в руках.
— Елена Сергеевна, не начинайте... — начал было Вадим, поворачиваясь ко мне с тем самым выражением снисходительности.
— Я сказала: стоять. Ничего вы тут сносить не будете. И оценивать не будете.
Я прошла мимо них в спальню. В висках стучало, но движения были четкими.
Я подошла к старому платяному шкафу — тому самому, который они уже мысленно выкинули. На верхней полке лежала она.
Потертая, картонная папка с завязками. На боку чернильным карандашом выведено: «ДОКУМЕНТЫ 1980–1995».
Я достала её, сдула пылинку.
Внутри лежала бумага, которая стоила нам с мужем десяти лет жизни без отпусков. Бумага, о существовании которой поколение «дай-мне-сейчас» даже не догадывается.
Я развязала тесемки.
— Вадим, — позвала я.
— Иди сюда. И помощника своего зови. Будем учиться читать документы.
— Чего? — он заглянул в комнату, кривясь.
— Опять альбомы показывать будете?
— Нет. Я буду показывать тебе разницу между подарком и собственностью.
Фиолетовая печать
Я положила папку на кухонный стол. Картон глухо стукнул о клеенку. Парень, почуяв неладное, подошел первым. Вадим плелся следом, сохраняя на лице выражение оскорбленного достоинства.
— Читайте.
Я раскрыла папку и вытащила пожелтевший лист. Бумага была плотная, сейчас такой не делают. В правом углу расплылась фиолетовая печать, а в центре, напечатанное на машинке, стояло главное.
Артем пробежал глазами текст. Его брови поползли вверх. Он хмыкнул, потом еще раз посмотрел на дату.
— Ну и что? — Вадим заглянул через плечо парня.
— Ордер как ордер. «Выдан товарищу такому-то...» Елена Сергеевна, вы поймите, бумага не отменяет права Оли. Все, кто был прописан на тот момент...
— Вадим, — перебил его Артем.
Голос у парня стал скучным, деловым. Исчезла та интонация, с которой он пять минут назад предлагал ломать стены.
— Это не муниципальное. Это ЖСК.
— И что? — тупо переспросил зять.
— А то, — Артем ткнул пальцем в строчку внизу листа. — Видишь? «Пай выплачен полностью. Июль 1989 года». Твоя теща не получала эту квартиру просто так. Она её купила.
В кухне повисла тишина. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть, прислушиваясь.
— В смысле «купила»? — Вадим оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на меня.
— В Союзе же квартир не продавали. Все получали.
— Это вы в своих блогах читаете, что не продавали, — я аккуратно, кончиками пальцев, разгладила сгиб на документе.
— Жилищно-строительный кооператив «Метеор». Первый взнос три тысячи рублей. Это как машина, Вадим. А потом еще пять лет мы платили каждый месяц по пятьдесят рублей. При зарплате мужа в сто двадцать.
Я посмотрела на Олю. Дочь стояла в дверях кухни, бледная, теребя край кофты.
— Оля, ты помнишь, почему у тебя в первом классе не было импортного портфеля, как у Ленки Соколовой? И почему мы на море поехали первый раз, только когда тебе двенадцать исполнилось?
Оля молчала.
Она помнила. Я видела по глазам — помнила, как донашивала куртки за двоюродной сестрой, как мы штопали вещи.
Она всегда думала, что мы просто жили скромно, как все. А мы не жили скромно. Мы жили в долг перед самими собой. Мы выкупали эти стены у государства метр за метром.
Крах идеального плана
— Это частная собственность с восемьдесят девятого года, — добил Вадима риелтор.
Он уже застегивал пиджак, понимая, что сделки не будет, и время он потратил зря.
— Тут никакой приватизации не было. Справка о выплате пая — это документ. Оля ваша тут только прописана. Прав собственности у неё ноль. Судиться бесполезно.
Артем кивнул мне — уже без той нагловатой ухмылки, и вышел в коридор. Хлопнула входная дверь.
Вадим стоял красный. Краснел по шее, к щекам. Его схема, подсмотренная у какого-то юриста в сети, рухнула. Рухнула не из-за моей вредности, а из-за печати сорокалетней давности.
— Ну... — он кашлянул.
— Вы же понимаете, Елена Сергеевна, что это некрасиво? Формально вы правы, бумажка есть. А по-человечески? Мы же семья. У нас, может, жизнь рушится из-за тесноты. А вы тут одна в трех комнатах...
— Вадик, замолчи, — вдруг тихо сказала Оля.
Мы оба обернулись к ней.
— Пойдем домой.
Она не смотрела на меня. Она смотрела на мужа. В её взгляде было что-то новое. Кажется, она впервые увидела не «перспективного инвестора», а просто мужчину, который хотел легкой выгоды за счет её матери.
— Нет, ты послушай! — Вадим не унимался, его несло.
— Она же специально тогда этот кооператив взяла! Чтобы потом с нами не делиться! Это же план был!
— План? — я не выдержала и рассмеялась. Смех вышел сухой.
— Вадим, когда мы вступали, мы боялись, что нас из очереди выкинут. Мы не знали, что страна изменится. Мы просто хотели жить сейчас, а не через двадцать лет. А ты... ты хочешь жить сейчас за счет того, что мы сделали тогда.
Я взяла папку и прижала её к груди.
— Уходите. Оба.
Вадим выскочил из кухни пулей. Ему нужно было срочно кого-то обвинить, выплеснуть злость, и я слышала, как он в коридоре шипит на Олю: «Надо было сразу юриста нанимать, а не этого клоуна...»
Оля задержалась на пороге. Она посмотрела на пирог, который так и остался на столе. Посмотрела на меня.
— Мам, я... — она запнулась.
— Я правда не знала про пай. Я думала, нам дали. Как всем.
— Незнание не освобождает от совести, Оля, — ответила я.
— Иди. У тебя муж нервничает.
Она кивнула, ссутулилась и вышла.
Цена спокойствия
Когда за ними закрылась дверь, сил не было. Я налила себе воды и села обратно за стол, к своей папке.
В этой старой картонной обложке лежала вся моя жизнь. Квитанции, справки. История о том, как мы отказывали себе во всем, чтобы у нас был свой угол. Не государственный, не служебный — свой.
А нынешние дети уверены, что раньше квартиры падали с неба. И что если родители «получили», то обязаны поделиться.
Я провела рукой по шершавой бумаге.
Интересно, если бы Вадим знал, сколько ночей мой муж простоял у станка ради этих метров, он бы подавился тем пирогом? Или просто сказал бы: «Ну и зря, надо было ждать»?
Думаю, сказал бы.
Я убрала папку обратно в шкаф, на самую верхнюю полку. Пусть лежит. Бумага с печатью надежнее, чем родственные чувства. А квартиру я, конечно, Оле оставлю. Потом. Когда меня не станет.
Но не сейчас. И уж точно не Вадиму.
А у вас в семье сохранились такие «синие папки» с документами, о которых дети даже не догадываются?
Подписывайтесь, если тоже храните важные документы «на всякий случай» и не даете себя в обиду.
Вадим ушел, но Оля вернулась через час одна. О том, что она рассказала мне про мужа и почему осталась ночевать в «квартире с эхом» — в закрытой главе «Разговор на пороге».