— Ой, Ольга Петровна, вы только не обижайтесь, но вода у нас в районе ужасная, трубы, сами знаете, какие, — пропела Ирочка, с остервенением натирая мою любимую чашку влажной салфеткой.
Скрип стоял такой, что у меня свело скулы.
Я застыла с заварочным чайником. В руках — ленинградский фарфор, тонкий, звонкий, гордость серванта. Перед приходом сына с женой я перемыла его лично, с содой, до хрустального блеска.
— Ира, чашка чистая, — сказала я, стараясь держать голос.
— Я её пять минут назад кипятком обдала.
— Ну что вы, грязь кипятка не боится, некоторые виды вообще часами живут, — она улыбнулась мне сочувственно, как неразумной, и достала из сумочки новую салфетку.
Теперь настала очередь ложки.
— Я просто забочусь о Костике. У него организм чувствительный.
Костик, мой сын, сидел рядом и делал вид, что увлечённо рассматривает узор на скатерти. Организм у него, кстати, был лужёный — в студенчестве гвозди переваривал. Но сейчас он молчал. Видимо, мир в семье стоил дороже, чем мамина обида.
Это был третий визит Иры в мой дом в статусе законной жены. И каждый приход «санитарный кордон» становился всё плотнее.
Гости в бахилах
Началось всё ещё в прихожей полчаса назад.
Я, как положено, выставила гостевые тапочки. Хорошие, войлочные, почти новые — стираю их в машинке после каждого гостя.
Ира посмотрела на них так, будто я предложила ей надеть кандалы.
— Нет-нет, спасибо, я со своими, — она ловко выудила из пакета резиновые шлёпанцы, в каких ходят в общественный душ.
— Грибок — дело такое, Ольга Петровна. Невидимый, но прилипчивый. Вы же полы спецсредствами не моете каждый день?
— Не мою, — согласилась я, чувствуя, как внутри начинает закипать.
— Я просто мою. Водой.
— Ну вот, — многозначительно кивнула она.
— А надо бы с обработкой. Сейчас такое ходит, страшно дышать.
Она прошла в комнату, стараясь наступать на ковёр только серединой подошвы. Прежде чем сесть на диван, незаметно — как ей казалось, провела рукой по обивке. Проверила, нет ли пыли.
Я промолчала. У каждого свои причуды. Может, девочка просто нервничает? Хочет быть идеальной хозяйкой, вот и перегибает. Я пошла на кухню проверять жаркое, а Ира направилась в ванную «помыть руки с дороги».
Её не было минут десять. Вода шумела так, словно она решила принять душ целиком.
Когда она вернулась, от неё разило спиртом так, что перебивало запах запечённой курицы с чесноком.
— Руки. Это главные ворота для всего нехорошего, — сообщила она, усаживаясь и демонстративно не касаясь края стола.
Я отлучилась в туалет буквально через минуту и замерла на пороге.
Моя ванная комната выглядела как после налёта. Рулон туалетной бумаги размотан на треть. Куски бумаги валялись в ведре, но самое интересное — дверная ручка изнутри была обмотана салфеткой. Кран блестел от влаги, но пах не моим мылом, а чем-то резким, аптечным.
Она что, открывала кран через бумажку? У меня дома? Будто я в привокзальном месте живу?
Я сорвала салфетку с ручки, выбросила её и выдохнула.
«Спокойно, Оля, — сказала я своему отражению. — Не заводись. Сын её любит. Потерпишь три часа».
Опасный помидор
Вернувшись на кухню, я застала картину маслом.
Ира стояла над салатницей с овощным салатом и с подозрением тыкала вилкой в ломтик помидора.
— Ольга Петровна, а вы зелень замачивали в растворе?
— Я её мыла, Ирочка. Под краном. Тщательно.
— Этого мало, — она покачала головой, отодвигая салатницу подальше от Кости.
— На листьях салата чего только не живёт. Водой не смоешь. Я Косте такое есть не разрешаю.
— Мам, ну правда, вкусно же пахнет, давай поедим уже, — подал голос сын, видя, что у меня начинают краснеть щеки.
— Ешь курицу, она термически обработана, — отрезала Ира.
— А салат я бы не рисковала. Ольга Петровна, у вас есть перчатки? Я бы помогла вам нарезать хлеб, а то мало ли... вы же деньги трогали в магазине, а потом за хлеб брались.
Я посмотрела на свои руки.
Чистые, ухоженные руки врача-лаборанта с тридцатилетним стажем. Я про чистоту знала побольше этой девочки, которая работала менеджером в офисе.
— Я руки мою, Ира. Сразу как вхожу в дом.
— Ну, под ногтями всё равно остаётся, — она пожала плечами и снова взялась за влажную салфетку.
Вжик-вжик.
Теперь она протирала вилку. Тщательно, каждый зубчик. Потом посмотрела на свет — нет ли разводов.
Это было уже не просто странно. Это было оскорбительно. Она вела себя не как гостья, а как ревизор в грязной забегаловке. Каждым своим движением, каждым «пшиком» из флакончика она кричала: «Ты грязнуля. Твой дом — небезопасен. Я брезгую тобой».
— Салат, понимаю, есть не будете? — уточнила я.
— Мы воздержимся, — ответила она за двоих.
— А курицу?
— Если она простояла в духовке при высокой температуре не менее сорока минут... — начала Ира.
— Час стояла, — буркнула я.
— Тогда можно кусочек. Только, пожалуйста, на чистую тарелку. В этой я уже не уверена... тут пятнышко какое-то.
Она отодвинула от себя тарелку из сервиза, который мне подарили родители на свадьбу.
Отодвинула двумя пальцами, брезгливо сморщив носик.
И тут меня перещёлкнуло.
Я вдруг поняла, что никакие мои старания, никакая натирка полов и чистка посуды не помогут. Для неё я всегда буду недостаточно хороша. Я могу хоть всё здесь залить спецраствором — она найдёт пылинку.
Потому что дело не в чистоте. Дело в том, кто в этом доме хозяйка и чьи правила важнее.
— Тарелка тебе не подходит? — переспросила я очень ласково.
— Ну, там правда след был, может от воды, но... лучше перестраховаться, — Ира улыбнулась своей снисходительной улыбкой.
— Конечно, милая. Безопасность превыше всего. Я сейчас.
Я встала из-за стола. Но не пошла к раковине. И не полезла в сервант за другим набором.
Я открыла нижний ящик кухонного гарнитура. Там, в самой глубине, лежал пакет, оставшийся с прошлогоднего выезда на природу.
Я достала упаковку.
Дешёвый, хрустящий, совершенно новый пластик. Запаянный в плёнку. Чище не бывает.
— Вот, — я с грохотом опустила пачку дешёвых пластиковых тарелок и вилок прямо перед Ирой, на накрахмаленную скатерть.
Ужин на обочине
Ира моргнула. Её ухоженные брови поползли вверх, а рука с влажной салфеткой застыла в воздухе.
— Что это? — спросила она, глядя на пакет так, будто я вывалила на стол что-то непотребное.
— Спасение, Ирочка. Твоё спасение, — я с хрустом разорвала плёнку.
Звук получился громкий, дешёвый, совсем не подходящий к моей уютной кухне с кружевными занавесками.
— Это одноразовая посуда. Чистейшая. Прямо с конвейера. Ничьи руки её не касались, ничем её не мыли, никакими «плохими тряпками» не вытирали.
Я решительно забрала у неё из-под носа свою фарфоровую тарелку с золотой каймой. Ту самую, которую она пять минут назад брезгливо отодвигала.
— Ольга Петровна, вы шутите? — голос невестки дрогнул.
— Мы же не в лесу.
— А мне показалось, ты чувствуешь себя именно так, в опасной среде, — я улыбнулась ей самой радушной улыбкой.
— Ты же мучаешься, деточка. Протираешь, нюхаешь, ищешь пятна. Я же вижу, как тебе не по себе в моём доме. Зачем эти пытки?
Я поставила перед ней тонкую пластиковую тарелку. Она была невесомой и слегка покачивалась на скатерти. Рядом положила пластиковую вилку и нож.
— Вот, бери. Безопасность — сто процентов.
— Костя? — Ира повернулась к мужу в поисках поддержки.
Сын поднял голову. Он посмотрел на пластик, потом на побелевшее лицо жены, потом на меня. В его глазах плясали смешинки, которые он изо всех сил пытался скрыть.
— А что, Ир? Мама дело говорит. Ты же сама говорила про стандарты чистоты. Пластик — это самый надёжный вариант. Ешь, не бойся.
Я положила ей на пластиковую тарелку кусок курицы.
Горячее мясо зашипело, тарелка под ним опасно прогнулась, но выдержала. Жир растекался по дешёвому белому дну некрасивой лужицей.
— Приятного аппетита, — сказала я и села на своё место.
Королева и пластик
Себе я положила курицу на фарфор. Взяла тяжёлую мельхиоровую вилку. Отрезала кусочек, отправила в рот. Вкусно. Чеснок, травы, сочное мясо.
Ужин проходил в удивительной тишине.
Только слышно было, как Ира пилила курицу пластиковым ножом. Он гнулся, не резал, скользил. Ей приходилось придерживать тарелку рукой, чтобы та не ездила по столу.
Это выглядело жалко.
Вся её важность, всё её величие «контролёра порядка» рассыпалось. Трудно изображать из себя аристократку, когда ты ешь из посуды для пикника, а рядом сидит свекровь и ест как человек.
— Салат будешь? — спросила я заботливо.
— Могу положить в пластиковый стаканчик.
— Я не голодна, — процедила Ира сквозь зубы. Она отодвинула пластик. Курица осталась почти нетронутой.
— Жаль. А я старалась, — вздохнула я, но внутри у меня всё ликовало.
Они ушли через двадцать минут. Скомкано, быстро, без долгих прощаний в прихожей.
Ира надевала свои сапоги молча, даже не посмотрев в зеркало. Её резиновые шлёпанцы, которые она принесла с собой, сиротливо торчали из пакета.
— Спасибо за ужин, мам, — Костя чмокнул меня в щёку.
Он всё понимал. И, кажется, был мне благодарен. Ему тоже надоело жить как в процедурном кабинете.
— Приходите ещё, — сказала я, стоя в дверях.
— У меня упаковка большая, на всех хватит. Если что, Ирочка, ты не стесняйся. Я могу и чай тебе в пластик налить. Мне для родни ничего не жалко, лишь бы вы спокойны были.
Ира посмотрела на меня так, что, если бы взглядом можно было проводить санобработку, я бы растворилась на месте.
— До свидания, Ольга Петровна, — буркнула она и выскочила на лестничную площадку, даже не дождавшись лифта.
Чисто там, где не хамят
Я закрыла дверь. Повернула замок на два оборота.
В квартире было тихо. Пахло запечённой курицей и немного — её духами, резкими и холодными.
Я вернулась на кухню.
На столе стояла одинокая пластиковая тарелка с остывшей курицей. Рядом валялась скомканная влажная салфетка.
Я сгребла всё это в мусорное ведро. Вместе с салфеткой, вместе с пластиком.
Потом подошла к раковине, включила горячую воду и с наслаждением начала мыть свой фарфор. Губкой и обычным средством. Без лишней химии. Без фанатизма.
Знаете, говорят, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Но некоторые почему-то считают, что если этот монастырь принадлежит свекрови, то можно прийти туда не только с уставом, но и со своей шваброй.
Нет уж.
В доме грязно только тем, у кого грязь в намерениях. А у меня — чисто.
Я вытерла руки полотенцем и посмотрела на пустую упаковку пластиковых тарелок.
Оставила её на видном месте. На всякий случай. Вдруг в следующий раз она придёт с кварцевой лампой? А я уже готова.
А как бы вы поступили на моём месте? Стерпели бы ради мира в семье или тоже показали бы характер?
(Кстати, про границы с родственниками у меня была похожая история с дачей, но там всё закончилось куда веселее).
Подписывайтесь, у нас тут тепло.
Думаете, Костя просто хихикал над женой? Я вижу здесь совсем другое. Пока женщины сражаются тряпками и тарелками, мужчина делает выводы. И они вам не понравятся.