Вторая семья из соседнего подъезда - глава 2
Оля приехала к обеду.
Я услышала, как хлопнула дверь подъезда, потом – быстрые шаги на лестнице. Знакомые шаги. Так она бегала в детстве – вверх по ступенькам, через две, задыхаясь от нетерпения. Только тогда она бежала домой из школы, а теперь – ко мне. С плохими новостями или за плохими новостями, я ещё не понимала.
Дверь открылась – у неё был свой ключ, с детства. Она уже давно не звонила, только открывала.
– Мам!
Она влетела в прихожую. Куртку бросила на вешалку, сумку – на пол. Обняла меня – очень крепко, сильно, как будто не виделись год. На самом деле – три месяца. С Нового года.
– Ты как? Что случилось? Я всю дорогу не могла думать ни о чём другом!
Я отстранилась. Посмотрела на неё. Тридцать два года, а в глазах – тот же испуг, что и в пять лет, когда она упала с качелей и разбила коленку. «Мама, мне больно!»
– Пойдём на кухню, – сказала я. – Я тебе всё расскажу.
– Адвоката я нашла. Подруга дала контакт. Говорит, очень хороший, специализируется на разводах. Но мам – что происходит? Вы же с папой тридцать два года!
Тридцать два года. Да. Именно столько.
Я поставила чайник. Тут же достала чашки – две, не три. Гена ушёл на работу утром и не вернётся до вечера. Или вернётся – я уже не знала его расписания. Может, он там, у неё. Может, на работе. Какая теперь разница.
– Садись, – сказала я.
Оля села. Смотрела на меня – настороженно, с тревогой. Я видела, как она пытается угадать, что я скажу. Болезнь? Деньги? Ссора? Она даже ещё не представляла.
– У твоего отца есть другая женщина, – сказала я.
Пауза.
– Что?
– Её зовут Кристина. Ей тридцать шесть. Они вместе восемь лет.
Оля открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Восемь лет? – переспросила она. Голос был тихий, сдавленный. – Ты уже уверена?
– Уверена. Я видела их вместе. Во дворе. И она сама приходила ко мне – только вчера. Рассказала всё.
– Зачем она приходила?
– Просить, чтобы я «освободила» его. Дала развод. Говорит, он трус, сам не решится.
Оля вскочила. Прошлась по кухне – три шага туда, три обратно. Маленькая у нас кухня. Негде развернуться.
– Восемь лет! – повторила она. – Восемь лет он врал! И тебе, и мне, и всем!
– Да.
– Я же звонила ему! Каждую неделю! «Как дела, пап? Как мама? Всё хорошо?» А он – а он всё это время!
Она остановилась. Повернулась ко мне. Глаза блестели – от злости или от слёз, всё-таки не понять.
– У них есть ребёнок, – сказала я.
Тишина. Густая, тяжёлая. Совсем другая, чем раньше.
– Что? – прошептала Оля.
– Мальчик. Семь лет. Зовут Даня. Твой брат, Оля. Единокровный.
Она села. Медленно, как будто ноги отказали. Смотрела на меня – и не видела. Где-то далеко была, в своих мыслях.
– У меня есть брат, – сказала она. – Семь лет. И я не знала.
– Никто не знал. Только он.
– Где они живут?
– В соседнем доме. Она переехала полтора года назад. Чтобы ему было удобнее – приходить вечерами, врать про совещания.
Оля вдруг засмеялась. Нехороший смех – злой, с надрывом.
– Совещания! Я же ещё спрашивала – «пап, ты так много работаешь, береги себя». А он – он ведь «берёг». Только не себя. Даже не нас. Её!
Чайник засвистел. Я встала, выключила газ. Разлила чай по чашкам. Руки не тряслись – удивительно. Четыре дня назад тряслись, а теперь – нет.
– Мам, – сказала Оля тихо. – Что ты собираешься делать?
– Разводиться.
– А папа? Он знает?
– Знает. Я ему всё сказала. Вчера вечером.
– И что он?
Я пожала плечами.
– Ничего. Молчал. Плакал, наверное. Просил понять. Говорил, что не хотел причинять боль. Что боялся потерять меня. Что боялся потерять её. Что боялся всего.
– Трус, – сказала Оля.
Слово прозвучало как приговор. Я не стала спорить. Кристина на самом деле сказала то же самое.
– Поэтому мне нужен адвокат, – сказала я. – Нужно понять, что мне положено. Что я могу сохранить.
Оля кивнула. Достала телефон.
– Я позвоню ему сейчас. Адвокату. Договорюсь о встрече.
***
Адвоката звали Сергей Викторович.
Он приехал к нам вечером – Оля договорилась, объяснила ситуацию, и он согласился на выезд. «Учитывая обстоятельства», – сказал он по телефону. Я не знала, что это за обстоятельства. Может, деньги. Может, сочувствие. Может, интересное дело.
Сергей Викторович оказался мужчиной лет пятидесяти, с усами и портфелем. Очень спокойный – на самом деле говорил медленно, взвешивая каждое слово. Юрист до мозга костей.
– Итак, – сказал он, разложив бумаги на столе. – Расскажите мне всё. С самого начала.
Я рассказала. Коротко, без лишних эмоций. Потом уже только факты. Восемь лет измены. Ребёнок на стороне. Муж не уходил, врал. Жена узнала случайно. Любовница пришла требовать развода.
Сергей Викторович слушал, делал пометки в блокноте.
– Какое имущество было нажито в браке? – спросил он.
– Машина. Старая, десять лет ей. И сбережения – но их нет. Он всё снял. За восемь лет.
– Куда снял?
– На неё. На них. На вторую семью.
Адвокат кивнул. Записал.
– Недвижимость?
– Квартира – моя. Наследство от мамы. Она умерла в девяносто восьмом, оставила мне эту квартиру. Я тут же и жила до замужества.
– Документы на наследство есть?
– Есть. Всё оформлено.
– Отлично. Что ещё?
– Дача. Наследство от бабушки. Две тысячи третий год.
Сергей Викторович посмотрел на меня. Впервые за весь разговор я увидела в его глазах что-то кроме профессионального интереса. Удивление, наверное.
– То есть вся недвижимость – ваше личное имущество? Не совместно нажитое?
– Да.
Он откинулся на стуле. Потёр подбородок. Это его сильно удивило.
– Нина Михайловна, – сказал он. – Вы понимаете, что это очень сильно меняет ситуацию?
– В какую сторону?
– Только в вашу. Наследство не делится при разводе. Это ваша личная собственность. Квартира – ваша. Дача – ваша. Он не имеет на них никаких прав.
Оля рядом со мной выдохнула. Я тут же почувствовала, как напряжение в комнате спало.
– А сбережения? – спросила я. – Он снял всё. За восемь лет. Это ведь были наши общие деньги.
– Вы можете подать иск о возмещении. Но это сложно доказать. Нужны выписки, нужно показать, что деньги тратились не на семью. Если он скажет, что тратил на общие нужды – суд может не встать на вашу сторону.
– На какие общие нужды? Он тратил на другую женщину!
– Я понимаю. Но формально – он был мужем. Имел право распоряжаться общими средствами. Суды в таких случаях редко встают на сторону истца. Это только долгий процесс, много нервов, и результат ещё не гарантирован.
Я молчала. Он был прав. Деньги ушли. Восемь лет снятий – пять тысяч, десять, пятнадцать, даже двадцать. Сколько всего? Я так и не подсчитала. Очень много.
– Но главное вы уже выиграли, – сказал Сергей Викторович. – Квартира и дача – ваши. Он уйдёт с тем, что у него есть. А у него, судя по всему, ничего нет.
– Машина, – сказала Оля.
– Машина. Которой десять лет. Это всё.
Он собрал бумаги. Потом встал.
– Я подготовлю документы для подачи заявления на развод. Позвоню вам завтра, обсудим детали. Но в целом – ваша позиция очень сильная. Вам нечего бояться.
Я тут же проводила его до двери. Поблагодарила. Закрыла дверь.
Оля стояла в коридоре. Смотрела на меня.
– Мам, – сказала она. – Ты знала?
– Что?
– Что квартира и дача – только твои? Что он не может их забрать?
Я кивнула.
– Знала. Всегда знала. Просто даже не думала, что это когда-нибудь пригодится.
– Поэтому ты такая спокойная?
Я не ответила. Пошла на кухню. Поставила чайник – снова. Третий раз только за день.
Спокойная? Может быть. Или просто – пустая.
***
Гена вернулся в девять.
Он вошёл тихо – как вор, как гость. Всё-таки снял ботинки в прихожей, повесил куртку. Увидел Олины сапоги у двери и тут же замер. Он уже понял.
– Оля приехала? – спросил он.
Голос хриплый, севший. Я вышла из кухни. Оля тут же появилась за моей спиной.
– Папа, – сказала она.
Одно слово. Но сколько в нём было – горечи, злости, разочарования. Я слышала всё это. И он слышал. Только он понимал сильнее.
– Олечка, – начал он. – Я могу объяснить.
– Нет. Не можешь.
Она подошла к нему. Остановилась в двух шагах. Смотрела снизу вверх – он всё ещё был выше неё, несмотря на сгорбленные плечи.
– Восемь лет, папа. У тебя восемь лет есть сын. Мой брат. И ты молчал.
– Я хотел сказать. Много раз хотел.
– Но не сказал. Потому что трус.
Он вздрогнул. То же слово. От дочери оно только сильнее било.
– Оля, пожалуйста. Дай мне объяснить.
– Объяснить что? Что ты врал маме тридцать два года? Что ты врал мне? Что каждый раз, когда я звонила и спрашивала «как дела» – ты врал?
– Я не врал. Я просто не говорил всего.
– Это одно и то же!
Я стояла в дверях кухни. Смотрела на них. На дочь, которая кричала от боли. На мужа, который втягивал голову в плечи. На нашу прихожую – тесную, с обоями, которые давно пора менять. На крючок, где висела его куртка рядом с моим пальто.
Тридцать два года рядом. И вот теперь – вот так.
– Оля, – сказала я. – Хватит.
Она обернулась.
– Мам, он должен –
– Он ничего не должен. Не нам. Он должен себе. Пусть сам разбирается.
Гена посмотрел на меня. В глазах – благодарность. Как будто я его защитила. Но я не защищала. Я просто устала.
– Нина, – сказал он. – Можно поговорить? Наедине?
Я кивнула. Оля хотела возразить, но я покачала головой. Пошла на кухню. Гена за мной.
Он сел на своё место – как всегда, как тысячу раз до этого. Только теперь оно уже не было его. Я поняла это в эту секунду.
– Нина, – начал он. – Я понимаю, что ты злишься.
– Я не злюсь.
– Тогда что?
– Ничего. Просто хочу знать – что ты решил.
Он молчал. Барабанил пальцами по столу. Я смотрела на его руки – знакомые, родные. Руки, которые обнимали меня тридцать два года. Руки, которые потом ещё обнимали другую женщину восемь лет.
– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я думал всю ночь. И весь день. Не могу решить.
– Чего ты не можешь решить?
– С кем быть. С тобой или с ней.
Я усмехнулась. Он сам не понял, что сказал.
– Гена, – сказала я. – Этого выбора больше нет.
– Что?
– Я подаю на развод. Завтра. Документы уже готовятся.
Он побледнел. Я видела, как кровь отливает от лица. Как расширяются глаза.
– Нина, подожди. Давай поговорим. Давай попробуем.
– Что попробуем? Ещё восемь лет вранья?
– Я брошу её. Уйду от неё. Останусь с тобой.
– А ребёнок?
Молчание. Он не думал о ребёнке. Или думал – но не знал, что сказать.
– Даня – мой сын, – сказал он тихо. – Я не могу его бросить.
– Тогда и не бросай. Живи с ним. С ней. Там, где тебе хорошо.
– Мне хорошо здесь.
– Нет, Гена. Тебе было удобно здесь. Это разные вещи.
Он опустил голову. Сидел, глядя на стол. На свои руки. На чашку с остывшим чаем.
– Квартира моя, – сказала я. – Наследство от мамы. Дача – тоже моя. Наследство от бабушки. Ты это знаешь.
Он кивнул.
– Адвокат сказал – ты не имеешь на них никаких прав. Можешь забрать машину. И вещи. Больше ничего.
– Я не хочу ничего забирать.
– Тогда уходи. Просто уходи. Только так.
Он поднял голову. Посмотрел на меня. В глазах – боль. Настоящая, живая. Но я уже не могла сочувствовать. Я поняла – всё выгорело за эти четыре дня.
– Когда? – спросил он.
– Когда хочешь. Можешь уже сегодня. Можешь завтра. Можешь через неделю – пока документы оформляются.
Он встал. Подошёл к окну. Смотрел во двор – на тот же двор, на ту же дверь соседнего подъезда.
– Она ждёт меня, – сказал он.
– Знаю.
– Восемь лет ждала.
– Дождалась.
Он обернулся.
– Ты ведь ненавидишь меня, – сказал. – Правда?
Я подумала. Честно подумала – ненавижу ли? Всё-таки тридцать два года вместе.
– Нет, – сказала. – Не ненавижу. Просто больше не люблю.
***
Он собрал вещи на следующий день.
Один чемодан. Старый, ещё советский, с металлическими замками. Мы купили его тридцать лет назад, когда ездили в Сочи. Медовый месяц, хотя и запоздалый – свадьба была скромная, на путешествие не хватило. Копили два года, а потом – всё-таки поехали. Море, солнце, мандарины. Только мы вдвоём. Гена носил меня на руках по пляжу. Мы были счастливы.
Теперь этот чемодан стоял в прихожей. Полупустой – много ли нужно мужчине? Только рубашки, брюки, бельё. Бритва, зубная щётка. Документы. Жизнь уместилась в одном чемодане.
– Я позвоню, – сказал Гена. – Когда устроюсь.
– Хорошо.
– Нина, я правда сожалею.
– Я знаю.
Он постоял у двери. Смотрел на меня – долго, пристально. Как будто запоминал. Или прощался.
– Тридцать два года, – сказал он.
– Да. Тридцать два.
– Это были хорошие годы.
Я не ответила. Может, были. Может, нет. Теперь это даже не имело значения.
Он взял чемодан. Открыл дверь. Вышел.
Я подошла к окну. Смотрела, как он идёт через двор – медленно, сгорбившись. Чемодан в одной руке, в другой – пакет с какими-то вещами. Мимо детской площадки, мимо скамейки, мимо мусорных баков.
К соседнему подъезду.
Он остановился у двери. Достал телефон. Позвонил. Сказал что-то – коротко, несколько слов. Убрал телефон.
Дверь открылась.
Кристина.
Она стояла на пороге. В домашнем халате, волосы собраны в хвост. Лицо – радостное, светящееся. Она ждала этого момента восемь лет. Дождалась.
Гена поднялся по ступенькам. Обнял её. Она уткнулась ему в плечо. Потом отстранилась – что-то спросила. Я не слышала, но видела, как шевелятся губы. Только по губам.
Гена ответил. Коротко. Показал на чемодан.
Лицо Кристины изменилось. Я видела это даже с четвёртого этажа. Улыбка тут же сползла, брови сдвинулись. Она что-то сказала – резко, сильно. Гена развёл руками.
Она повернулась. Ушла в подъезд. Гена остался стоять на крыльце – с чемоданом, с пакетом. Один.
Потом дверь снова открылась. Выбежал мальчик – Даня. Обхватил отца за ноги, что-то кричал. Радовался. Ребёнок не понимал. Для него папа просто пришёл – насовсем, наконец-то, навсегда.
Кристина появилась в дверях. Лицо – каменное. Сказала что-то мальчику. Он отпустил Генины ноги, но продолжал радостно прыгать вокруг.
Гена взял чемодан. Вошёл в подъезд. Дверь закрылась.
***
Я отошла от окна.
Поставила чайник на плиту. Достала чашку – ту самую, с синими цветочками, щербатую. Олину. Чашку-память.
Оля уехала утром – надо было на работу, на семью. Обещала звонить каждый день. Обещала приезжать каждые выходные. Обещала много чего – как всегда.
Я осталась одна.
Чайник засвистел. Я выключила газ. Налила чай. Подошла к окну.
Двор был тихий. Послеобеденное время – дети в школе, взрослые на работе. Только голуби клевали что-то у лавочки. Ветер качал ветки берёзы у забора.
И дверь соседнего подъезда – закрытая, молчаливая.
Там теперь живёт Гена. С Кристиной. С Даней. В однокомнатной квартире, которую она снимает. Или купила – я не знала. Это больше не моё дело.
Я отпила чай. Горячий, крепкий. Как я люблю.
Странное чувство. Не боль – боль была раньше, четыре дня назад, когда я увидела их вместе. Не злость – злость выгорела в разговорах, в признаниях, в молчании. Не пустота – пустота тоже прошла.
Свобода. Вот что это было. Я поняла это только сейчас.
Тридцать два года я жила для него. Готовила, стирала, ждала с работы. Грела ужин, оставляла записки, звонила узнать, как дела. Тридцать два года – рядом, вместе, в одной квартире, в одной постели.
А теперь – одна.
И почему-то это было не страшно. Почему-то это было правильно.
Я поставила чашку на подоконник. Смотрела на двор. На дерево у забора. На качели, которые скрипели на ветру.
Апрель кончался. Май на носу. Скоро будет тепло, зелено, солнечно. Скоро можно будет поехать на дачу – мою дачу, только мою. Посадить помидоры, огурцы. Поправить забор, который покосился за зиму. Сидеть вечером на веранде и пить чай.
Одной.
Или не одной. Оля обещала привезти внука на лето. Шесть лет ему, первый класс осенью. Буду учить его читать. Буду гулять с ним по лесу. Буду собирать землянику на поляне за участком.
Жизнь продолжается. Другая жизнь – на самом деле без Гены, без лжи, без «совещаний до девяти».
Моя жизнь.
Я допила чай. Помыла чашку. Поставила её в сушилку – аккуратно, чтобы не отколоть ещё кусочек.
За окном хлопнула дверь соседнего подъезда. Вышел мальчик – Даня. Побежал к песочнице, сел, достал формочки. Серьёзный такой, сосредоточенный. Строит что-то – башню или замок, не разобрать.
Я смотрела на него. На круглые щёки, на сдвинутую на затылок шапку. На знакомый наклон головы.
Мой муж предал меня ради этого мальчика. Ради его матери. Ради другой жизни, которая казалась ему лучше.
Но квартира – моя. И дача – моя. И эта чашка с синими цветочками – моя. И вечер, и чай, и тишина – всё моё.
А он – он получил то, что хотел. Однушку в соседнем доме. Женщину, которая восемь лет ждала. Сына, которому нужен отец.
Каждому – своё.
Я отвернулась от окна. Пошла в комнату. Впереди был вечер, и ночь, и завтрашний день. Впереди была жизнь.
Впервые за долгое время – только моя.