Я поставила чайник на плиту и подошла к окну.
Апрель выдался тёплым – таким, каких давно не было. Во дворе уже зеленела трава, пробивались первые одуванчики у забора, и дети высыпали на площадку после школы. Качели скрипели, кто-то визжал на горке, мальчишки гоняли мяч на пятачке у гаражей. Обычный весенний вечер. Обычная жизнь за окном.
Я смотрела на эту жизнь и думала о том, что надо бы позвонить Оле. Давно не звонила – неделю, может, больше. Всё некогда, всё дела какие-то. Хотя какие у меня теперь дела? Три года на пенсии. Три года без школы, без тетрадей, без педсоветов. Дела – это когда тридцать два года за учительским столом, когда родительские собрания до ночи, когда сочинения проверяешь под утро, потому что днём не успела. А сейчас – тишина. Гена на работе. Квартира пустая. И я – одна со своими мыслями.
Чайник засвистел. Я выключила газ, но к столу не пошла. Стояла у окна и смотрела.
Мальчик.
Сначала я не обратила на него внимания – мало ли детей во дворе. Но он играл один, в стороне от других. Сидел в песочнице, строил что-то – башню или замок, не разобрать. Серьёзный такой, очень сосредоточенный. Куртка синяя, шапка съехала на затылок, и он не поправлял – некогда, дело важное.
Милый какой!
Я почему-то не могла отвести взгляд. Было в нём что-то знакомое – в том, как он наклонял голову набок, как хмурился, когда песок осыпался и приходилось начинать сначала. Мне показалось, что я где-то видела это лицо. Щёки круглые, розовые от ветра. Губы чуть оттопырены от усердия.
На кого же он похож. Не могла понять.
Мысль мелькнула и ушла. Такое бывает – увидишь человека и кажется, что где-то его встречал. Лица накладываются друг на друга, путаются. Особенно детские – они все немного похожи. Кругленькие, румяные, с этим особенным выражением: серьёзность и детство одновременно.
Из соседнего подъезда вышла женщина.
Я раньше её не видела. Или видела, но не запомнила – в нашем доме много жильцов, всех не упомнишь. Молодая, лет тридцати пяти, может, чуть больше. Тёмные волосы до плеч, яркая куртка – красная с белым. Двигалась резко, дёргано, как птица – поворот головы, взмах руки.
Она окликнула мальчика:
– Даня! Домой!
Голос у неё был низкий, с хрипотцой. Очень необычный для женщины. Такой голос запоминается – услышишь один раз и узнаешь из тысячи.
Мальчик поднял голову. Кивнул. Собрал свои формочки в пакет – аккуратно, не торопясь, как взрослый – и побежал к ней. Она взяла его за руку, что-то сказала, и они скрылись в подъезде.
Я отошла от окна.
Налила себе чай. Достала из буфета чашку – ту самую, с синими цветочками, которую Оля привезла из Крыма десять лет назад. Чашка была щербатая – край откололся, когда я неудачно поставила её в сушилку. Но я не выбрасывала. Жалко ведь. Это же Олина. Это же память.
Села за стол. Взяла книгу – детектив, который третью неделю пыталась дочитать. Оля подарила на день рождения, сказала: «Тебе понравится, мам, там про учительницу». Про учительницу, которая расследует убийство в школе. Глупость какая-то. Но я читала – ведь Оля старалась, выбирала, хотела порадовать.
Буквы прыгали перед глазами.
Я думала о том мальчике. О его круглых щеках. О том, как он хмурился. О том, как наклонял голову набок – точь-в-точь как – кто? Не могла вспомнить.
Глупости!
Гена вернулся в половине десятого. Как обычно. Я услышала, как ключ повернулся в замке, как хлопнула дверь, как зашуршала куртка на вешалке. Те же звуки. Та же последовательность. Тридцать два года одного и того же.
– Привет, – сказал он, заглядывая на кухню. – Ужинать будем?
– Борщ на плите.
Он кивнул и пошёл в ванную. Я слышала, как шумит вода, как он фыркает, умываясь, как скрипит полотенце. Тридцать два года этих звуков. Я могла бы воспроизвести их с закрытыми глазами.
Когда-то, давно, в первые годы брака, я любила эти вечера. Очень любила. Ждала его с работы, готовила что-нибудь вкусное, накрывала на стол с красивыми тарелками. Мы разговаривали – о его работе, о моей школе, об Оле, о планах на выходные. Смеялись. Спорили иногда. Мирились.
Потом – перестали.
Не помню, когда именно. Может, когда Оля выросла и уехала. Может, когда я вышла на пенсию и вдруг оказалась дома одна целыми днями. Может, раньше – просто я не замечала, не хотела замечать.
Разговоры превратились в обмен фразами. «Как день?» – «Нормально». «Что на ужин?» – «Борщ». «Спокойной ночи» – «Спокойной».
Достаточно. Для всех этих лет – достаточно. Только вот достаточно ли для жизни – я уже не знала.
Гена вышел из ванной, сел за стол. Я поставила перед ним тарелку борща, положила сметану, хлеб. Он ел молча, глядя в телевизор – я включила его, чтобы заполнить тишину. Новости. Политика. Экономика. Слова, которые ничего не значили.
– Вкусно, – сказал Гена, отодвигая пустую тарелку.
– Спасибо.
Он ушёл в комнату. Я мыла посуду и думала о том, что завтра надо сходить в поликлинику – выписать рецепт на давление. Моё давление. Сто сорок на девяносто, иногда выше. Врач говорит – следить, принимать таблетки, не нервничать. Не нервничать. Легко сказать.
И в магазин надо – молоко закончилось. И позвонить Оле. Обязательно позвонить Оле.
Обычный вечер. Ничем не примечательный.
***
На следующий день я снова стояла у окна.
Привычка. Когда нечем себя занять – смотрю в окно. Когда жду кого-то – тоже. Раньше ждала Олю из школы, из института, позже – редко – в гости. Теперь жду Гену. Хотя чего ждать? Он всегда возвращается. Тридцать два года возвращается.
Солнце клонилось к закату. Двор постепенно пустел – родители уводили детей домой, ужинать, делать уроки. Только несколько подростков сидели на лавочке у третьего подъезда, смеялись о чём-то своём, листали телефоны.
Телефон пискнул у меня в кармане. Сообщение от Гены: «Задержусь, совещание до 9».
Обычное сообщение. Таких за все эти годы было сотни. Тысячи, может быть. Я не считала, но могла бы. Учительская привычка – всё считать, всё записывать, всё контролировать.
Я поставила чайник. Привычка. Когда нервничаю – ставлю чайник. Когда жду – тоже. Когда не знаю, чем себя занять – опять чайник. Гена раньше смеялся: «Ты, Нина, как паровоз – всё время на пару». Это было давно. Когда он ещё смеялся. Когда он даже шутил со мной.
Вернулась к окну. И увидела того мальчика – Даню. Он снова был во дворе, только теперь не в песочнице, а на качелях. Раскачивался медленно, без азарта, просто чтобы занять время. Ноги болтались, не доставая до земли.
Та женщина стояла у подъезда. Смотрела в телефон, быстро набирала что-то – сообщение, должно быть. Даже издалека видно было, как пальцы мелькают по экрану. Молодая. Ухоженная. Волосы уложены, куртка модная, сапоги на каблуке. Не работяга. Не такая, как я – с руками в пигментных пятнах, в старом халате, в тапочках с протёртыми пятками.
Я поймала себя на этой мысли и устыдилась. Что за глупости? Какое мне дело до незнакомой женщины? Мало ли кто живёт в соседнем подъезде. Дом большой, девять этажей, четыре подъезда. Людей сотни. Всех не упомнишь.
Телефон пискнул снова. Сообщение от Гены: «Ещё минут 40».
Я вздохнула. Налила себе чай. Взяла чашку и снова подошла к окну.
И тогда я увидела его.
Гена. Мой муж. Мой Гена. Шёл через двор. Но не к нашему подъезду.
К соседнему.
Чашка дрогнула в руке. Чай тут же плеснул через край, обжёг пальцы, но я не заметила. Стояла и смотрела.
Гена шёл своей обычной походкой – мягкой, крадущейся, словно боялся спугнуть кого-то. Я знала эту походку наизусть. Так он ходил всегда – и на работу, и в магазин, и на дачу. Ступает осторожно, словно земля под ним ненадёжная. Только сейчас он шёл не ко мне.
Сейчас он шёл к чужому подъезду.
Мальчик на качелях обернулся. Я видела, как его лицо изменилось – расцвело, засияло. Он спрыгнул с качелей и бросился навстречу.
– Папа!
Я услышала это слово сквозь закрытое окно. Или не услышала – увидела, как шевелятся его губы. «Папа». Снова и снова. «Папа, папа, папа!»
Гена подхватил его на руки. Закружил. Засмеялся – я не слышала смеха, но видела, как запрокинулась его голова, как сморщился нос от удовольствия, как блеснули зубы. Так он смеялся, когда Оля была маленькой. Давно. Целую вечность назад. Он уже много лет так не смеялся – при мне.
Он опустил мальчика на землю. Поправил ему шапку – она снова съехала на затылок. Потрепал по голове. Взял за руку.
Женщина убрала телефон. Подошла к ним. Улыбалась – широко, открыто, как человек, который счастлив и не скрывает этого.
Гена обнял её за плечи. Притянул к себе. Наклонился.
Поцеловал.
Не в щёку.
В губы.
Долго. Нежно. Очень нежно. Так, как не целовал меня уже много лет. Может быть – никогда так не целовал.
Чашка выпала из моих рук. Звон. Осколки на полу. Горячая жидкость брызнула на ноги, но я не чувствовала. Стояла и смотрела. Даже не могла пошевелиться.
Они пошли к подъезду. Втроём. Мужчина, женщина и ребёнок. Семья. Настоящая семья – не такая, как у нас, где давно уже только привычка и тишина. Живая. Счастливая.
Моя рука сама потянулась к телефону. Открыла сообщения. «Задержусь, совещание до 9». «Ещё минут 40».
Совещание.
Я смотрела на эти слова и не понимала их смысла. Совещание. Какое совещание, где, с кем – я не могла уложить это в голове.
Они зашли в подъезд. Дверь закрылась за ними. Мальчик обернулся в последний момент – посмотрел на качели, на двор, на небо. Обычный ребёнок. Обычный мальчик.
Мой муж только что назвал его сыном.
Нет!
Нет, это ошибка. Это недоразумение. Это не Гена. Только похожий человек. Мало ли похожих людей. Издалека можно перепутать. Пятый этаж, расстояние, вечерний свет.
Но я знала его походку. Знала, как он смеётся. Знала, как он наклоняет голову, когда целует.
Тридцать два года.
Я не знала, сколько простояла так. Ноги подкашивались, но я боялась сесть. Боялась, что если сяду – уже не встану. Что если отойду от окна – это станет правдой. Окончательной. Бесповоротной.
А пока стою – ещё можно надеяться. На совпадение. На ошибку. На что угодно.
Мальчик назвал его «папа».
Гена кружил его на руках.
Гена целовал ту женщину.
Гена вошёл в соседний подъезд.
Четыре факта. Простых и ясных. И я поняла, что моя жизнь только что разделилась на «до» и «после». Я ведь всю жизнь учила детей строить логические цепочки. Делать выводы из имеющихся данных. Отличать правду от домыслов.
Правда стояла передо мной, как стена. Плотная. Непробиваемая. Очень страшная.
Я опустила глаза. Осколки чашки на полу. Той самой чашки, с синими цветочками, которую Оля привезла из Крыма. Лужа чая. Тёмная, остывающая.
Руки сами взяли совок и веник. Собрали осколки. Выбросили. Протёрли пол тряпкой. Движения привычные, автоматические. Тело работало отдельно от головы. Голова отказывалась думать.
После этого я снова встала у окна.
Ждала.
***
Два часа.
Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд. Я не считала – считала. Учительская привычка. Урок – сорок пять минут. Перемена – десять. Родительское собрание – полтора часа, не больше, иначе родители начинают нервничать, смотреть на часы, переговариваться.
Два часа я стояла у окна и смотрела на дверь соседнего подъезда.
Темнело. Фонари уже зажглись – сначала через один, как всегда бывает в нашем дворе, следом остальные. Подростки уже ушли с лавочки. Двор опустел. Только чёрный кот крался вдоль забора, и на верхних этажах загорались окна – жёлтые квадраты чужих жизней.
Я не включала свет в кухне. Стояла в темноте. Смотрела.
В какой-то момент поняла, что хочу в туалет. Терпела. Боялась отойти. Боялась пропустить.
Что пропустить – я сама не знала. Что я надеялась увидеть – тоже не понимала.
Не знаю. Наверное, хотела убедиться. Увидеть, как он выйдет – один, без них. Увидеть подтверждение того, что это не сон, не галлюцинация, не ошибка уставших глаз.
В окне на четвёртом этаже соседнего подъезда горел свет. Я не знала точно, какая это квартира – но догадывалась. Занавески были задёрнуты, но сквозь них пробивался тёплый жёлтый отсвет. Только иногда мелькала тень – кто-то двигался по комнате.
Может быть, они ужинают. Сидят за столом, как семья. Она готовила весь день – ждала его. Накрыла красиво, с тарелками, с салфетками. Мальчик рассказывает, что было в школе. Гена слушает. Смеётся. Шутит.
У нас дома он не шутит уже много лет.
Телефон в кармане завибрировал. Я вздрогнула, достала – руки тряслись, едва попала в кнопку.
Сообщение от Гены: «Скоро закончим».
Скоро закончим. Совещание. Годовой отчёт.
Я положила телефон на подоконник. Смотрела на экран, на эти три слова. Буквы расплывались – в глазах стояли слёзы, но я не плакала. Не могла. Что-то внутри замёрзло, заледенело, и слёзы уже не шли.
Восемь сорок пять. Девять. Девять десять.
Дверь подъезда открылась.
Гена. Один. Вышел, остановился на крыльце. Поправил куртку – молнию, воротник. Тут же огляделся – быстро, привычно, как человек, который делает это каждый день. Налево, направо, на окна верхних этажей.
На моё окно даже не посмотрел.
Пошёл к нашему подъезду. Та самая походка – мягкая, крадущаяся. Руки в карманах. Плечи расправлены.
Я тут же отступила от окна. Сердце колотилось – громко, больно, в висках стучало. Руки сильно дрожали. Я сжала их в кулаки, разжала. Вдох. Выдох. Ещё раз.
Сейчас. Сейчас он войдёт. Сейчас я должна буду что-то сказать. Или не сказать. Или промолчать.
Звук ключа в замке.
Дверь открылась.
– Привет, – сказал Гена, снимая ботинки. – Устал как собака. Это совещание затянулось, думал, никогда не закончится. Сидели три часа, считали какие-то цифры, спорили о процентах. Зачем, спрашивается? Всё равно начальство решит по-своему.
Он говорил и говорил – много, непривычно много. Слишком много. Обычно он молчит, когда приходит. А сейчас – слова, слова, слова. Очень много слов. Заполнял тишину. Или – заглушал что-то. Вину, может быть.
– Нина? – Он поднял голову. – Ты чего молчишь? Случилось что?
Я тут же взяла себя в руки.
Я стояла в коридоре. Смотрела на него. На его лицо – такое знакомое, такое родное. Щёки округлые, кожа розоватая. Как у того мальчика. Господи! Один в один.
– Нет, – услышала свой голос. – Ничего не случилось.
– Точно? Ты какая-то бледная. Заболела?
– Голова немного. Давление, наверное.
Он кивнул. Снял куртку. Повесил на крючок – тот самый крючок, куда вешал всю нашу совместную жизнь.
– Выпей таблетку, – сказал. – Ужинать будем?
– Борщ на плите.
– Опять борщ?
– Могу разогреть котлеты. Вчерашние.
– Давай котлеты. Под борщ настроения нет.
Он пошёл в ванную. Я слышала, как шумит вода. Те же звуки. Та же последовательность. Та же жизнь – снаружи. А внутри – всё рухнуло.
Я достала котлеты из холодильника. Поставила сковородку на плиту. Включила газ. Руки делали привычные движения – масло, котлеты, крышка. Тело работало. Даже не думая.
Голова кричала.
Два часа назад он целовал другую женщину. Кружил на руках ребёнка, который называл его папой. Улыбался – так, как не улыбается мне. А теперь сидит на моей кухне и ест мои котлеты. И врёт про совещание.
Сколько. Сколько лет он так врёт. Я должна была узнать.
Мальчику на вид семь, может, восемь. Значит – минимум восемь лет. Они должны были познакомиться, встречаться, она должна была забеременеть, выносить, родить.
Восемь лет. Минимум.
Треть нашего брака.
И я ничего не знала.
Гена вышел из ванной. Сел за стол. Я поставила перед ним тарелку с котлетами, включила телевизор. Ток-шоу – громкие голоса, скандалы из чужих жизней. Раньше я не понимала, как люди могут выносить своё грязное бельё на публику. Теперь думала: у меня бельё чище? Просто никто не знает.
Или знают?
– Хорошие котлеты, – сказал Гена. – Ты всегда вкусно готовила.
Я кивнула.
– Как Оля? Звонила?
– Нет.
– Надо бы ей позвонить. Давно не виделись.
Я снова кивнула. Не могла говорить. Боялась, что если открою рот – оттуда вырвется что-то страшное. Крик. Обвинение. Вопрос: «Кто она такая?»
Но я не спросила.
И это было страшнее всего.
Почему?
Потому что была не готова. Потому что нужно было время – осмыслить, переварить, понять. Потому что годы брака приучили меня не задавать вопросов, на которые не хочу знать ответов.
А ещё – потому что учительница. Тридцать два года в школе. Никогда не показывать слабость перед классом. Никогда не терять лицо. Даже если внутри всё рушится – снаружи должен быть порядок.
Порядок.
Я встала. Собрала посуду. Вымыла тарелки. Протёрла стол. Повесила полотенце ровно, как всегда.
– Я лягу пораньше, – сказала. – Голова.
– Таблетку выпей.
– Выпью.
Я ушла в спальню. Легла. Закрыла глаза.
Сон не шёл.
Я лежала и думала о том, что завтра нужно сходить в поликлинику. Выписать рецепт на давление. И в магазин – молоко закончилось. И позвонить Оле.
Обычные мысли. Привычные. Успокаивающие.
А под ними, как река подо льдом – другие. Страшные. Ледяные.
Кто она? Откуда взялась? Как они познакомились, где, когда. Любит ли он её. Любил ли когда-нибудь меня.
Гена пришёл спать в одиннадцать. Лёг рядом. Привычно повернулся на бок, спиной ко мне. Через пять минут захрапел – тихо, с присвистом, как всегда.
Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
Тот же потолок. Тот же муж. Та же квартира.
Квартира.
Мамина квартира. Единственное, что осталось от родителей. Мама умерла в две тысячи пятом, папа – ещё раньше, в девяносто восьмом. Я получила эту квартиру в наследство. По документам – только моя. Гена никогда не настаивал на переоформлении. Я думала – потому что доверяет. Потому что мы семья.
Теперь думала по-другому.
Может, ему было всё равно. Может, он знал, что уйдёт. Рано или поздно. Когда та женщина окрепнет. Когда ребёнок подрастёт. Когда я состарюсь окончательно. Или умру.
Когда я что – умру, смирюсь, выгоню его сама?
Я повернулась на бок. Смотрела на его спину. На знакомый изгиб плеч, на родинку под лопаткой, на то, как поднимается и опускается бок при дыхании.
Тридцать два года.
И ни разу я не спросила – где он на самом деле. Где он был на самом деле все эти вечера.
Дура! Старая доверчивая дура!
***
Утром я проснулась раньше Гены.
Не спала почти – забылась на час, может, на два. Под утро, когда небо за окном начало сереть. А потом лежала и смотрела, как комната наполняется светом. Как тени отступают в углы. Как проступают знакомые очертания – шкаф, зеркало, стул с Гениной рубашкой.
В семь встала. Тихо, чтобы не разбудить. Вышла на кухню. Поставила чайник – привычка. Сварила кофе.
Стояла у окна.
Двор просыпался. Дворник с метлой шаркал у первого подъезда, собирал прошлогодние листья в кучу. Женщина с собакой – маленькая, пушистая, на поводке – шла вдоль забора. Машины начинали выезжать с парковки – люди ехали на работу.
В восемь из соседнего подъезда вышла она. С мальчиком.
Даня был в школьной форме – тёмные брюки, синий пиджак. Рюкзак за спиной, большой, почти с него самого. Первый класс. Или второй. Семь-восемь лет.
Женщина держала его за руку. Шла быстро – каблуки стучали по асфальту. Деловая, собранная. Торопилась – на работу, наверное. Или просто привыкла торопиться.
Они свернули за угол дома – в сторону школы. Той самой школы, где я проработала тридцать два года.
Интересно, кто у него учительница? Может, Валентина Сергеевна? Она до сих пор там, в началке. Мы вместе начинали – молодыми девчонками, сразу после института. Она знает Гену. Он приходил на собрания, когда Оля училась. Галантный такой, обаятельный. Учительницы млели. И завидовали мне.
Смешно теперь!
Гена проснулся в половине девятого. Вышел на кухню – заспанный, помятый, в трусах и майке.
– Доброе утро, – сказал, зевая.
– Доброе.
– Кофе?
– На плите.
Он налил себе чашку. Сел за стол. Листал что-то в телефоне – новости или сообщения. От неё, может быть.
Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые вчера обнимали ту женщину. Те самые пальцы, которые поправляли шапку тому мальчику.
– Сегодня опять задержусь, – сказал Гена, не поднимая глаз. – Годовой отчёт, сама понимаешь. Могу прийти поздно.
– Хорошо.
– Ты как? Есть планы?
– Поликлиника. Магазин.
– Молодец. И Оле позвони.
– Позвоню.
Он допил кофе. Встал. Поцеловал меня в макушку – привычным, автоматическим движением. Губы едва коснулись волос. Раньше я любила этот утренний ритуал. Теперь – теперь уже почувствовала только тошноту.
– Пока.
– Пока.
Дверь закрылась. Я осталась одна.
Долго сидела за столом, глядя на свою чашку. Кофе остыл, покрылся плёнкой. Я даже не пила.
Думала.
Что делать – спросить, устроить скандал, выгнать?
А потом – что. Остаться одной в пятьдесят восемь лет, с давлением, с пенсией, с этой квартирой, где каждый угол напоминает о нём.
Или – не спрашивать? Сделать вид, что ничего не видела? Жить дальше, как жила все эти годы? Всё-таки тридцать два года – не шутка.
Нет.
Я всё-таки встала. Оделась. Вышла из квартиры.
Не в поликлинику. Не в магазин.
Спустилась во двор и села на лавочку напротив соседнего подъезда.
***
Ждать.
Мне всё-таки нужно было увидеть ещё раз. Убедиться. Или найти объяснение. Любое. Пусть это окажется его сестра, о которой он никогда не говорил. Пусть это окажется друг, который попросил помочь. Пусть это окажется ошибка.
Только бы не правда.
Я просидела на лавочке два часа. Замёрзла – апрель тёплый, но без движения всё равно очень холодно. Смотрела на дверь подъезда. Никто не выходил, никто не входил. Обычный будний день – все на работе, дети в школе.
В какой-то момент поняла, что выгляжу странно. Пожилая женщина сидит одна на лавочке и пялится в одну точку. Соседи могут заметить. Спросить. Начать сплетничать.
Сплетничать обо мне.
Я встала и пошла к подъезду. Своему подъезду.
В подъезде столкнулась с Марией Ивановной из сорок седьмой. Она жила в нашем доме лет сорок – дольше всех. Знала всех и всё. Вечно торчала у окна, следила за двором, как часовой.
– Ниночка! – обрадовалась она. – Давно не виделись. Как здоровье?
– Спасибо, нормально.
– А я смотрю – ты на лавочке сидела. Долго так. Кого-то ждала?
Я похолодела.
– Подруга должна была зайти, – соврала я. – Не пришла.
– А, понятно. А то я думала – может, ты за теми новенькими наблюдаешь. Из третьего подъезда.
Я похолодела.
– Какие новенькие?
– Да молодая такая, с мальчиком. Года полтора назад въехали.
Сердце тут же остановилось. Забилось снова – быстро, сильно, больно.
– Квартиру снимают, на четвёртом этаже. Я сразу заметила – одна, с ребёнком. Думала – мать-одиночка. Мужа нет, отца нет. Жалко даже стало.
Мария Ивановна придвинулась ближе. Глаза заблестели.
– А потом смотрю – мужчина к ней ходит. Часто. Каждый день почти. Только поздно всегда, по вечерам. И уходит тоже поздно. Или рано утром, когда ещё темно. Крадётся, озирается – видно, что прячется.
Крадётся. Озирается.
Гена.
– Женатый, наверное, – прошептала Мария Ивановна. – От жены бегает. Грех-то какой. Очень большой грех. А она, молодая эта, видно, терпит. Ждёт, когда он разведётся. Дура.
Я слушала и не чувствовала своего тела. Было очень тихо. Только голос Марии Ивановны – скрипучий, довольный, смакующий чужое горе.
– А вы его видели? – спросила я. – Того мужчину?
Я тут же пожалела, что спросила. Но слова уже вылетели.
– Издалека только. Высокий. В возрасте – пятьдесят, может, шестьдесят. Точно не скажу.
– Лица не разглядели?
Она покачала головой.
– Темно всегда. Да и далеко. Но точно говорю – женатый. По повадкам видно.
По повадкам.
– Спасибо, Мария Ивановна, – сказала я. – Мне пора.
– Заходи на чай как-нибудь! Поболтаем!
Я кивнула. Пошла к лифту. Нажала кнопку. Поднялась на свой этаж. Открыла дверь. Вошла в квартиру.
И только тогда позволила себе заплакать.
Стояла в прихожей, прислонившись к стене, и плакала. Беззвучно – только слёзы текли по щекам, капали на воротник, на пол. Не могла остановиться. Тридцать два года слёз – тех, что копились и не выходили. Тех, что я давила в себе, потому что учительница не плачет. Тех, что прятала за улыбкой и словами «всё хорошо».
Всё плохо!
Всё очень плохо!
Я проплакала час. Может, больше. Потом умылась. Лицо сильно опухло. Посмотрела на себя в зеркало – глаза красные, лицо опухшее, волосы растрёпаны.
Пятьдесят восемь лет. Пигментные пятна на руках. Морщины у рта. Обвисшая кожа на шее.
Старуха!
Он променял меня на молодую. На тридцатишестилетнюю с низким голосом и модной курткой. На женщину, которая родила ему сына.
Сына, которого я не могла родить.
Оля – наша единственная. После неё я хотела ещё, но не получалось. Врачи говорили – возраст, особенности, не расстраивайтесь. Гена говорил – ничего, Оля у нас есть, хватит. Я верила. Думала – он смирился. Думала – ему достаточно.
Оказалось – нет!
Оказалось – он нашёл другую. Которая смогла.
Я отошла от зеркала. Пошла на кухню. Поставила чайник. Привычка.
***
Вечером я снова стояла у окна.
Гена написал: «Отчёт затягивается. Буду к 10».
Отчёт.
Я смотрела, как темнеет двор. Как зажигаются фонари. Как загораются окна в домах – жёлтые, тёплые, чужие.
В окне на четвёртом этаже соседнего подъезда тоже горел свет. Занавески задёрнуты. Тени за ними – одна, две, три. Семья. Вечер. Ужин.
Мой муж там.
Ест её еду. Смотрит её телевизор. Играет с её – с их – ребёнком.
А потом придёт домой и скажет: «Устал как собака. Это совещание затянулось».
Девять сорок. Дверь подъезда открылась.
Гена. Поправил куртку. Огляделся. Пошёл к нашему подъезду.
Всё как вчера. Всё как всегда. Ритуал, отработанный годами.
Звук ключа.
– Привет, – сказал он. – Сдали отчёт. Наконец-то. Есть хочу.
– Котлеты на плите.
– Опять котлеты?
– Можешь не есть.
Он посмотрел на меня. Удивился.
– Ты чего? Случилось что?
– Ничего. Устала.
– А, понятно.
Он пошёл в ванную. Я стояла в коридоре.
Тридцать два года. И ни разу не спросила.
Но я спрошу.
Не сейчас. Сначала – узнаю всё. Кто она. Откуда взялась. Сколько лет это продолжается.
А потом – решу.
Гена вышел из ванной. Прошёл мимо меня на кухню. Загремел посудой.
– Вкусно, – сказал через минуту.
Я не ответила.
Стояла в коридоре и смотрела на его куртку. На его ботинки. На его зонт в углу.
Тридцать два года вещей. Тридцать два года привычек. Тридцать два года – и я не знала человека, с которым жила.
Или знала – но не хотела видеть.
Я прошла на кухню. Села напротив него. Смотрела, как он ест.
– Гена, – сказала.
– М?
– Сколько лет мы женаты?
Он поднял голову. Удивился.
– Тридцать два. Ты же знаешь.
– Просто так спросила.
– О чём думаешь?
– О том, что тридцать два года – это много. Целая жизнь.
Он кивнул. Вернулся к еде.
– Много, – согласился. – Время летит.
Время летит.
Я встала. Пошла в спальню. Легла.
Гена пришёл в одиннадцать. Лёг рядом. Захрапел.
Я смотрела на его спину.
Тридцать два года.
И ни разу не спросила – где он на самом деле.
Завтра.
Завтра я начну спрашивать.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.