Уведомление из банка пахло типографской краской и бедой. Галина Петровна перечитала его трижды, хотя всё поняла с первого раза: три месяца — и квартира уйдёт на торги. Та самая однокомнатная, которую покойный муж получил от завода тридцать лет назад. Единственное, что у неё осталось.
Она опустилась на табуретку и вдруг отчётливо услышала собственный голос — тот, каким она любила поучать соседок: «Жизнь, она как электричка — кто успел, тот и сел».
Эту фразу Галина Петровна применяла ко всему. К очереди в поликлинике, к распродажам в «Пятёрочке», к пенсионной реформе. Вот только к собственной семье народная мудрость как-то не прикладывалась.
Всё началось год назад, когда сын Андрей развёлся с Ольгой после восемнадцати лет брака. Галина Петровна расстроилась, но не удивилась. Ольга всегда была женщиной с претензиями — из тех, кому вечно все должны.
— Мам, ну ты пойми, мы просто разные люди стали, — объяснял тогда Андрей, глядя в сторону. — Настя уже взрослая, двадцать три года, сама разберётся.
Настя, внучка, осталась жить в родительской трёхкомнатной квартире на Щёлковской. Отец съехал к новой женщине, мать перебралась к сестре в Подмосковье. Все думали — временно.
Не утряслось.
В ноябре Ольга позвонила бывшей свекрови. Голос деловой, отрепетированный.
— Галина Петровна, продаю свою долю в квартире.
— Кому?
— Людям. Три миллиона предлагают. Мне деньги нужны, жизнь заново начинать.
Галина Петровна почувствовала, как холодеют пальцы.
— Подожди, Оля. Там же Настя живёт. Твоя дочь.
— Настя — взрослый человек, — отчеканила Ольга. — Я ей предлагала вместе продать и разъехаться по однушкам, она отказалась. У меня задаток взят, сделка через месяц.
И повесила трубку. Даже не попрощалась.
Галина Петровна набрала сына. Руки подрагивали — то ли от волнения, то ли давление скакнуло.
— Андрюш, ты знаешь, что твоя бывшая творит?
— Знаю, мам. Она имеет право.
— А Насте что делать?
— Пусть работает и копит, как все нормальные люди.
Галина Петровна хотела сказать, что накопить на квартиру в Москве — это как в космос слетать. Но промолчала. Услышала в голосе сына то, чего боялась услышать: равнодушие.
Новые соседи въехали в декабре. Семья Кулаковых: муж с женой, двое взрослых сыновей и старуха-мать. Пятеро человек — в две комнаты.
— Ничего, не баре, потеснимся, — весело говорила Кулакова-старшая, расставляя коробки в коридоре.
Коробок было много. Они обросли сумками, сумки — тюками. Коридор превратился в склад. Запах чужой еды, чужого быта въелся в стены.
Настя звонила бабушке каждый вечер.
— Ба, они в ванной по два часа сидят. Пятеро. Я на работу опаздываю.
— Поговори с ними.
— Пробовала. Их бабка говорит, у неё ноги больные, она их парит каждое утро. А сыновья после смены моются по полчаса.
В другой раз — про кухню:
— Они готовят на всю семью. Кастрюли на всех конфорках. Я даже чайник поставить не могу, пока не доварят.
— Ты пораньше вставай.
— Я в семь встаю. Они в шесть уже хозяйничают. Шкворчат, гремят, орут друг на друга.
Ещё через неделю Настя позвонила в слезах.
— Их младший ко мне в комнату зашёл без стука. Говорит — думал, никого нет. А я переодевалась.
— Замок поставь.
— Не разрешают. Говорят, это их квартира тоже, имеют право ходить где хотят.
Галина Петровна положила трубку и долго сидела в темноте. Злость клокотала внутри — не на Кулаковых, те своё законно купили. На Ольгу, которая ради трёх миллионов столкнула родную дочь в этот ад. На сына, который отстранился, как будто Настя — чужой человек.
И на себя. За то, что не может просто смотреть.
У Галины Петровны была своя однокомнатная квартира. Тридцать один метр в панельной девятиэтажке, зато свои. Муж покойный получил от завода, когда ещё давали. Она берегла эту квартиру как последнюю крепость. Думала: останется Насте после меня.
Но «после меня» — это когда-то потом. А Настя мучается сейчас.
В банке к пожилой клиентке отнеслись с профессиональной настороженностью. Молодой менеджер в очках смотрел с плохо скрытой тревогой.
— Галина Петровна, вы понимаете, что кредит под залог недвижимости — это серьёзный риск? Если не сможете выплачивать, банк заберёт квартиру.
— Понимаю, сынок.
— Может, посоветуетесь с родственниками?
Она усмехнулась. Горько, одними губами.
— С родственниками я наговорилась. Давай документы.
Три миллиона двести тысяч — столько Кулаковы запросили за свою долю. За три месяца, пока шла бумажная волокита, они накинули двести тысяч: рынок вырос, говорят, и вообще — не нравится, живите вместе дальше.
Пятнадцать лет. Двенадцать процентов годовых. Каждый месяц — тридцать восемь тысяч пятьсот рублей.
Галина Петровна расписалась, где показали, и вышла из банка на негнущихся ногах.
Сделка прошла перед мартовскими праздниками. Кулаковы съехали, оставив после себя ободранные обои и прожжённый линолеум на кухне. Настя осталась одна в трёхкомнатной квартире.
— Ба, я тебя так люблю. — Она плакала в трубку. — Ты меня спасла. Я буду платить кредит, клянусь.
Тридцать восемь тысяч пятьсот в месяц. Настя работала менеджером в турагентстве, получала около семидесяти. На бумаге — должно хватать.
Новый год — тот, первый, после сделки — встречали вместе.
— Ба, давай загадаем, чтобы всё было хорошо.
— Давай. Я уже загадала — чтобы ты счастлива была.
Чокнулись шампанским, обнялись. Настя пахла духами и молодостью, и на секунду Галине Петровне показалось, что всё получится.
Первые три месяца внучка платила исправно. Переводы приходили пятнадцатого числа, как договаривались. Потом начались сбои.
— Ба, в этом месяце только двадцать пять тысяч могу. — Голос виноватый, торопливый. — В турфирме кризис, зарплату урезали.
— Ничего, я из пенсии доложу.
— В следующем верну.
В следующем месяце — тридцать. Потом двадцать. Потом звонок — голос уже не виноватый, а раздражённый:
— Ба, я уволилась. Начальница — невыносимая, орёт, штрафует за каждую мелочь. Поживу пока у Светки, оттуда до центра ближе, там вакансий больше.
— А квартира?
— Да что ей будет, стоит.
А кредит не стоит. Кредит идёт. Проценты капают. Каждый месяц банк ждёт свои тридцать восемь тысяч пятьсот, и ему всё равно, кто уволился и у кого какая начальница.
К лету стало совсем худо. Настя работу не нашла — или не искала, Галина Петровна уже не понимала. Жила то у Светы, то у какой-то Маши. В квартире появлялась раз в две недели — проверить, что не затопило, не обокрали.
— Андрей, поговори с ней, — просила мать по телефону.
— Мам, она взрослый человек.
— У меня пенсия тридцать две тысячи. Платёж — тридцать восемь с половиной. Я каждый месяц в минус ухожу.
— Продай что-нибудь.
— Что? Я уже всё продала. Телевизор. Серебряные ложки. Зимнюю куртку — всё равно из дома не выхожу.
Сын помолчал. В трубке шуршало — наверное, прикрыл микрофон рукой, говорил с кем-то.
— Ну извини, мам. Я сам еле свожу концы. У Лены младший в институт поступает, платное отделение.
У Лены. У новой жены. Её младший — от первого брака.
Галина Петровна положила трубку и долго смотрела в стену.
В августе позвонили из банка. Голос молодой, равнодушный.
— Галина Петровна Соколова? У вас задолженность. Два пропущенных платежа. Если в течение месяца не погасите, начнём процедуру взыскания.
На следующий день она поехала к Насте. Три пересадки, час с лишним в метро, потом ещё пешком — ноги гудели, в висках стучало. Позвонила в дверь.
Внучка открыла в халате, в одиннадцатом часу утра. Заспанное лицо, спутанные волосы.
— Ба? Ты чего без звонка?
— Звонила. Шесть раз. Не берёшь.
— А, телефон разрядился.
Галина Петровна прошла в комнату. На столе — коробки из-под доставки еды. Суши, пицца, что-то тайское. У Насти — свежий маникюр, сложный, с рисунками. Новый телефон, большой, в блестящем чехле.
— Настя. Банк звонил. Если не погашу долг, заберут квартиру.
— Ба, ну я же не специально. Денег реально нет.
— А работа?
— Ищу. Не берут.
— Полгода ищешь?
— Ба, ты не понимаешь. Кризис. Везде сокращения. Все хотят опыт, а где его взять?
Галина Петровна смотрела на внучку — на девочку, которую нянчила с пелёнок, водила в садик, сидела с ней, когда болела. Которую любила больше, чем сына.
— Настя, — сказала она тихо, — я могу остаться на улице. В семьдесят один год. Потому что пыталась тебя спасти.
— Ба, ты драматизируешь. Как-нибудь разберёмся.
— Как? Объясни мне — как?
Настя отвела взгляд.
— Ну, может, папа поможет. Или мама. Или... не знаю.
— Или ты возвращаешься домой, находишь работу и начинаешь платить. Любую работу. Официанткой, продавцом, уборщицей — мне всё равно. Или я подаю в суд.
Настя дёрнулась, как от пощёчины.
— В суд? На меня? Ба, мы же никакой бумаги не подписывали.
— У меня есть переписка. Переводы. Могу соседей в свидетели позвать.
— Ба... — Настя заморгала. — Дай время. До Нового года.
— До какого Нового года? У меня сентябрь на дворе, и три месяца до потери квартиры.
Галина Петровна вышла, не попрощавшись. На лестнице её догнал запах чужой еды из коробок. Замутило.
У юриста — мужчине за сорок, в недорогом костюме — Галина Петровна смотрелась странно. Бабушка в вытертом пальто среди молодых клиентов с папками и ноутбуками.
— Значит, внучка должна? — уточнил он, записывая.
— Мы договорились устно, что она будет платить кредит. Который я взяла, чтобы выкупить долю в её квартире.
— Договор займа составляли?
— Нет. Она же внучка. Как я ей бумагу под нос совать буду?
Юрист вздохнул.
— Без письменного договора взыскание через суд затруднено. Но не невозможно. У вас есть переписка, где она подтверждает обязательства?
— Есть.
— Банковские выписки о её переводах?
— Есть.
— Свидетели, которые слышали ваши договорённости?
— Соседка слышала. И сын — но он вряд ли подтвердит.
— Можем попробовать взыскать как неосновательное обогащение. Или как возмещение убытков. Шансы есть, но гарантий никаких. Судебные расходы — около сорока тысяч, включая госпошлину и моё ведение дела.
Сорок тысяч. Галина Петровна вспомнила бабушкины серёжки — золотые, с маленькими сапфирами. Единственное, что осталось от той, прежней жизни. Берегла на чёрный день.
Кажется, он настал.
В декабре банк прислал официальное уведомление о начале процедуры взыскания. Три месяца — и квартира уходит на торги.
Она позвонила Насте. Первый звонок — сброс. Второй — сброс. Третий. Четвёртый.
На пятый раз внучка ответила, голос раздражённый:
— Ба, я занята.
— Уведомление пришло. Три месяца — и квартиру отберут.
— Ба, у меня нет денег, сколько можно повторять.
— У меня тоже. Я на хлебе и кефире живу. Таблетки от давления не на что купить.
— Ну... может, у папы попросишь?
— Просила. Говорит, сам на мели.
Пауза. Галина Петровна слышала, как на том конце бубнит телевизор, смеётся кто-то.
— Настя. Я подала на тебя в суд.
Тишина. Телевизор замолчал — видимо, выключила.
— Что?
— Исковое заявление о взыскании денежных средств.
— Ба... — Голос внучки изменился. — Ты с ума сошла? С родной внучкой судиться?
— А что мне делать? Смотреть, как квартиру забирают?
— Ба, это... это не по-человечески. Ты же меня с детства растила.
— Растила. И помогла, когда плохо было. А ты меня бросила.
— Я не бросала! Ситуация так сложилась!
— У меня тоже ситуация. Из-за тебя.
Настя расплакалась. Всхлипывала в трубку, как в детстве, когда разбивала коленки.
— Ба, забери заявление. Я с мамой поговорю, она поможет.
— С мамой, которая тебя во всё это втянула?
— Она не специально...
— И я не специально. Я хотела помочь. Только ты этого не оценила.
— Ба, я думала — само как-нибудь наладится...
— Само ничего не налаживается, Настя. Жизнь — как электричка. Кто успел, тот и сел. А ты даже на перрон не вышла.
Короткие гудки. То ли связь оборвалась, то ли внучка бросила трубку.
Двадцать третьего декабря — предварительное судебное заседание. Маленький зал, казённый свет, запах бумажной пыли.
Настя пришла не одна. Рядом — женщина в строгом костюме. Юрист Ольги, поняла Галина Петровна. Бывшая невестка прислала подмогу.
— Исковые требования не признаём, — чеканила юрист. — Передача денежных средств носила безвозмездный характер. Истица добровольно выкупила долю в квартире, где проживает её внучка, без каких-либо условий о возврате. Доказательств обратного не представлено.
Юрист Галины Петровны — тот самый мужчина в недорогом костюме — разложил на столе бумаги.
— Ваша честь, у нас имеются: переписка в мессенджере, где ответчица неоднократно подтверждает обязательство ежемесячных выплат; выписки по банковскому счёту, демонстрирующие регулярные переводы от ответчицы истице в течение трёх месяцев; показания свидетеля — соседки истицы, которая присутствовала при обсуждении условий.
Судья — женщина лет пятидесяти с усталым лицом — перелистала документы.
— Основное заседание назначаю на пятнадцатое февраля. Сторонам — подготовить дополнительные доказательства.
После суда Галина Петровна стояла в коридоре, держась за стену. Ноги не слушались.
Настя прошла мимо — быстро, не поднимая глаз. За ней — юрист Ольги. Сама Ольга осталась снаружи, у машины.
Подошёл Андрей. Он всё-таки приехал — Галина Петровна видела его в зале, в заднем ряду.
— Мам... может, не надо? Мы же семья.
Она подняла на него глаза.
— Семья? Когда меня на улицу выгоняют — мы семья? А когда помочь надо — каждый сам за себя?
— Мам, всё не так однозначно...
— Для меня однозначно. Квартира — единственное, что у меня есть. Если её отберут, никто из вас меня к себе не возьмёт. Или возьмёшь? — Она смотрела ему в лицо. — Скажи Лене — мать приедет, угол нужен. Согласится?
Андрей отвёл глаза.
— Вот и я так думаю, — сказала Галина Петровна и пошла к выходу.
Тридцать первого декабря она сидела одна. На столе — скромно: салат из капусты, варёная картошка, селёдка. Телевизор бубнил праздничное — концерт, потом поздравление президента.
В одиннадцать вечера — звонок в дверь.
Галина Петровна открыла — и замерла.
Настя. Без косметики, в старой куртке, из-под шапки выбиваются непричёсанные волосы. В руках — пакет с мандаринами.
— Ба... можно войти?
Сели за стол. Молчали. Настя смотрела на скатерть, крутила в пальцах салфетку.
— Ба, я деньги принесла.
— Какие деньги?
— Сто пятьдесят тысяч. Мама дала. Сказала — это последнее, что она может сделать.
Конверт лёг на стол. Толстый, измятый.
— Это не покрывает и половины долга, — сказала Галина Петровна.
— Знаю. Но хоть что-то. — Настя подняла глаза — красные, припухшие. — И я работу нашла. Официантка в кафе. Зарплата небольшая, но чаевые бывают хорошие. Буду платить по двадцать тысяч в месяц. Стабильно.
— А остальное?
— Подработку ищу. Может, репетиторство — я английский в школе хорошо знала. Или удалёнку какую-нибудь.
Галина Петровна смотрела на внучку. Ту самую, которая ещё три месяца назад заказывала суши и делала маникюр. Сейчас — ни маникюра, ни суши. Пальцы потрескавшиеся, наверное, от воды и моющих средств.
Злость, которая жгла внутри весь этот год, вдруг погасла. Не простила — нет. Просто устала держать.
— Заявление из суда я не заберу, — сказала она наконец. — Но скажу судье, что ты начала погашать долг добровольно. Это учтут.
Настя кивнула.
— Ба... я не хотела, чтобы так вышло. Правда. Думала — выкручусь как-нибудь, подвернётся что-то...
— Я тоже так думала. Когда кредит брала. Думала — справимся.
Куранты на экране начали бить полночь. Двенадцать ударов — Галина Петровна считала про себя, как в детстве.
— С Новым годом, Настя.
— С Новым годом, ба.
Чокнулись соком — шампанское Галина Петровна не покупала, не на что было. Настя выпила залпом, поднялась.
— Мне на работу к восьми. Праздничная смена — двойные чаевые.
— Иди. Позвони потом.
— Позвоню. Обещаю.
Настя ушла, оставив конверт и мандарины. Галина Петровна заперла дверь, вернулась на кухню. Убрала деньги в шкатулку, разложила мандарины в вазочку.
Достала тетрадь, в которой вела расчёты. Сто пятьдесят — это четыре месяца платежей, если впритык. Плюс двадцать от Насти. Плюс пенсия — точнее, то, что от неё останется.
Не хватало. Сильно.
Но это было уже что-то. Не пустота и не молчание — а хоть какой-то план.
Она сидела и смотрела на мандарины. Маленькая Настя их обожала — могла килограмм за вечер умять. Приходила в гости, забиралась на диван с ногами, и они вместе смотрели мультики, и мандариновый запах наполнял всю квартиру...
Галина Петровна моргнула. Глаза щипало.
Внучка пришла. Принесла деньги. Сказала, что будет платить. Вроде бы — есть надежда.
Только осадок остался. Горький, как корка от тех самых мандаринов.
Потому что Галина Петровна точно знала: не будь суда, не будь уведомления из банка и страха потерять квартиру — Настя так и сидела бы у подружек. И звонила бы раз в месяц, и обещала бы «скоро-скоро», и ничего бы не менялось. Она пришла не потому, что поняла. Пришла, потому что прижало.
А Галина Петровна всё ещё её любила. В том и беда.
Жизнь — как электричка. Кто успел, тот и сел.
Галина Петровна — успела. Запрыгнула на подножку, вцепилась, удержалась.
Только руки теперь болят. И сердце. И вера в людей — где-то там, в самой глубине.
Она выключила телевизор, погасила свет и легла спать под бой курантов из соседних квартир. Завтра — первое января. Новый год. Может, и правда что-то изменится.
А может, и нет. Время покажет.