Деревушка, где размещался интернат, особой цивилизованностью тоже не отличалась. Однако школа функционировала отменно, магазин имелся и дорога асфальтированная. Отсюда народ тоже уезжал целыми пачками, и клуб, высоченный, стеклянный, уже пустовал вечерами и рушился.
Безлюдье, безвластье, безденежье, безнадега – срез измученной страны, любого нормального человека ввергало в тоску. Но для Ирки это был огромный, светлый и радостный мир. Она долго привыкала к вынужденному безделью, хоть и заставляли интернатских самостоятельно заправлять постели, дежурить по кухне, работать на пришкольном огороде, делать уроки и участвовать в школьной самодеятельности.
Ей было все интересно, все ново, и полно радостей и открытий. Нечасто школьников возили на экскурсии, то в краеведческий музей, в район, то на хлебозавод, то в пожарную часть, то еще на какой-нибудь, не шибко интересный объект, где не надо было платить денег. Ирка, пораженная городской суетой, красотой, обилием нарядного народа и невиданных автомобилей, долго не могла уснуть от удивления и возбуждения нервной системы.
Уже тогда она, покумекав не очень сообразительной головенкой, решила для себя – к мамке в деревню она не вернется больше никогда. Мамка приезжала, чтобы забрать дочь на каникулы. Ирка визжала и орала, как резаная.
- Не поеду с ней! Она меня бьет! Она меня на горох в угол ставит! Она мне есть не дает!
Истерики возымели на педагогов нужные действия – те подняли тревогу. Через полгода Катерину лишили родительских прав и оставили Ирку в интернате навсегда. И с тех пор Ирка наметила путь к желанной цели – выучиться, уехать в город и стать настоящей горожанкой, нарядной, красивой и недосягаемой. Правда, имелись некоторые нюансы – горожанке нужно было где-то жить. А от государства Ирке полагалась жилплощадь по месту прописки, в деревне.
Ирка не унывала. Благодаря интернатским подружкам она уже достаточно «образовалась». Главное, работу найти. И мужика! А там кривая выведет.
Училась она ниже среднего, но была покладиста, спокойна и неленива. Мордочка у Ирки отличалась миловидностью. Смех звонкий. Как нибудь управится, не она первая, не она последняя, как говорится. Ну а что? Кто-то столицы покоряет, а кто-то – районные городки.
Пока страна плавала в раздрае и вседозволенности, Катя старательно доживала в интернате, к тому времени окончательно запущенном. Потом, по накатанной, поступила в техникум и выучилась на маляра. Профессия хлебная, хоть и вредная.
Снимала комнатуху у классически ушлой бабки за ползарплаты. А зарплата тогда была - не ах, с Иркиным-то разрядом, да всеобщей заморозкой всероссийских строек для людей. И пока всероссийский строительный анабиоз не мимикрировал в концерны по отмыву халявных долларов, Ирка откровенно маялась, перебиваясь с хлеба на воду.
Все бы ничего, да бабка Иркина обнаглела донельзя. Ирка, она хоть и деревенская девчушка, интернатского воспитания, а в откровенном хлеву жить не могла. Отмыла бабкину конуру, отчистила, покрасила, дешевенькими обоями оклеила. Вышло бедненько, но чистенько. Смотреть приятно.
Бабка ей кварплату еще на полтора раза ввинтила. Ирка, не будь дурой, обои с мясом отодрала и ушла. Бабка за ней, мол, хулиганка, мол, воровка, мол, плати! Ирка ей дулю с маком под нос - на! Впредь будешь знать, как над людьми изгаляться! А сама - прямым ходом в общагу, прикреплённую к Иркиному РСУ, в шумную, неблагополучную, пьющую, но на законных основаниях. Жить везде можно. И даже с комфортом, если этого очень захотеть, а Ирка хотела. И жила.
Ну, навела и здесь порядочек. Отдраила, отмыла, почистила, покрасила, поклеила, подмазала, подлатала. В уголке соорудила себе подобие кухоньки, в другом - спаленку за занавесочкой. Разорилась на яркие, веселенькие шторы и в тон - плед на кровать. Уютное гнездышко получилось, и никому ходу в это гнездышко не было. Ирке и так хорошо. Не скучно. Наработается за день, домой явится, картошечки себе пожарит - и спать.
Картошку магазинную, серую, невкусную, не чета деревенской, есть не могла, хоть ты тресни. Ничего, не пропала - старушечки у «Юбилейного», отданного под отделы для ширпотреба, торговали всякой всячиной с огородов. Тут Ирка напала на истинный клондайк: и картошечка отменная, и грибочки соленые, и варенье - и чего ей еще для полного счастья надо? Ничего, кроме хлебца и маслица постного!
Конечно, как любой самостоятельный человек, Ирка мечтала о крупных покупках: пуховике, сапогах и телевизоре. На такие мечты она откладывала каждую халтурную копейку, благо халтурка уже появилась. Откладывала в коробочку из-под зефира, прятала под половицу и засыпала в сладких грезах: вот накопит денежку, купит телик, будет сериалы смотреть про всякую мексиканскую любовь, одна, персонально, как белый человек. Приоденется. Причепурится. Найдет себе хорошего парня с квартирой. И будет жить-поживать, да добра наживать!
Ага...
Как бы не так.
Господи, прости, но за что бедной девке такие мытарства? Видимо, Богу виднее. И, наверное, есть, за что. Все мы грешны.
Первые звоночки протилинькали уже в мае, когда люди, наконец, скинули с себя тяжелые одежды и обувь, вдохнули городского, пропахшего прибитой первым дождем пылью, пропитанного ароматом тополиных почек воздуха, а по разбитому вдрызг асфальту зацокали неунывающие женские каблучки.
Люди радовались весне, предвкушая лето. Лето - это маленькая жизнь, не нами ведь сказано. Люди привыкли к неустроенности и научились надеяться только на себя. Раскапывали и распахивали жалкие земельные клочки, кормили истощенную почву навозным настоем, который непонятно, где доставали. Но доставали же - ибо земля, сдобренная и добрая, обязательно ответит им благодарностью к осени. Такая уж она, земля, нет от нее зла человеку. Потому и говорится в народе: мать - сыра земля. Материнская любовь - самая незыблемая и бескорыстная.
Ирка не радовалась. Она материнской любви не понимала пока. Годы не подошли - осознать, что такое материнская любовь. У Ирки горе. Она, слабая здоровьем, начала чахнуть на своей тяжкой работе. Кашель разрывал Иркины легкие на тысячи частей, и ей иногда казалось, что она свои легкие элементарно выкашляет когда-нибудь, если не уволится. Подрабатывать на стороне с дешевыми материалами советского производства было смертельно опасно.
Заводы, заточенные на стойких и живучих граждан, нежных и восхитительных акриловых красок еще пока не производили. В магазинах батареями толпились суровые банки, наполненные ядовитыми субстанциями, разводимые не менее ядовитыми ацетоном и, фу, уайт-спиритом. Первые полгода Ира как-то держалась, а потом - все - слабенький от природы организм не выдержал, дал сбой. Не помогало даже молоко, выдаваемое РСУ по вредности.
Если для кого-то солнечные месяцы было маленькой жизнью и персональным раем, то Ириха в лете себя воспринимала как муху, нечаянно завязшую в тягучей, вонючей, битумной жиже. Она задыхалась, кашляла и стремительно умирала.
Дальше - больше. Хотела было перейти на поклейку обоев - и тут беда. Не держится на стремянке, теряет равновесие и летит вниз. Два раза поймали. Третьего раза Ира ждать не захотела. Приспосабливалась, приноравливалась, держалась на подхвате. А кому это нравится? Коллеги пожаловались прорабу на «неженку» и «лентяйку». Прораб предложил уходить «по собственному». Ему что? Вон, товарищи из бывших братских республик ломятся на работу. За любые деньги. Мужики здоровучие, между прочим. С ними можно и не цацкаться.
И пошла наша Ирка на улицу. Из общежития ее тоже поперли - а неча место занимать. Вахтерша не пожалела, ледяным тоном прочитала приказ о выселении в течение трех дней. Даже переночевать не позволила, з-зараза старая. Так что, оказалась девка на улице в буквальном смысле. С одним чемоданом, несбывшимися мечтами и коробочкой накопленной наличности. И с утвердившимся в душе стойким убеждением по поводу истеричных, климактерических теток. Правильно девчонки говорят про таких: от недо*раха у них крыша едет. Можно подумать, помешала бы ей тихая мышь Ирка... И куда теперь?
Хорошо, что на улице было тепло, хоть босиком ходи. На дворе дремала благодатная летняя ночь. Из окон общежития лился теплый желтый свет, пахло жареной картошкой, законные постояльцы переговаривались и курили. Мужики поглядывали на оцепеневшую Ирку с сочувствием. Почти отеческим, потому что никаких эротических чувств этот цыпленок не вызывал. Курили, сплевывали сквозь прокуренные зубы, материли мерзкую вахтершу Валентину, поспешившую немедленно привести в действие приказ администрации. Обещали выбить ей оставшиеся клыки.
Хорохорились, конечно. Ненавидеть вахтершу можно. Но ведь и понять ее тоже надо: куда ей деваться тоже? На шее муж-инвалид безногий, дочка-лахудра и внучок-малышок, безотцовщина... И всех кормить надо. Вот и скачет на цирлах перед начальством бедная Валька, угождает. Зубы который год не может вставить. В другом месте Ирка взятку бы дала, так и продержалась бы недельку. Но Валька так за место боится, что и взятки не берет. Хуже бульдога стала - бдит, как гэбешник. Сутки через сутки пашет. Начальство и радо. Бедная Ирка...
Сан Саныч с двести пятой решительно раздавил бычок от «Магны», и повернулся к ребятам, тихо (чтобы Валендра не пронюхала) отмечавшим в складчину намечающийся отпуск Саныча. Тот собирался в родную деревню к старенькой мамаше, помочь ей по хозяйству, поставить для козы стожок, да всласть порыбачить на тихой речке туманными июньскими вечерами. Плотва уже отошла, но щуренок жаден до умопомрачения.
Наловить таких костыльков с десяток, изжарить до хруста в масле, да под пивко употребить за милу душу. От таких мечтаний на сердце Саныча господствовал тихий штиль, и водочка лилась по горлу, как животворный ручеек, но тощие Иркины лопатки, белевшие в сумраке уснувших дворовых тополей, ломали Санычу гармонию и напрочь сбивали романтичный настрой.
- Серый, у тебя же в городе баб целая грядка! Может, попросишь кого? Девочка на улице... Ребенок совсем, а? - Саныч был настроен решительно.
Серый вкусно похрумтел огурцом. Делал вид, что думает.
- Не, Саныч. Ты обалдел. Ей мои бабы последние вихры повыдирают. Не вариант.
Витька налил еще по одной.
- А чё мы паримся, мужики? Давай, я ее в три пятерки отведу, да и все?
У собутыльников брови непроизвольно полезли вверх.
- Ты обалдел, - сказал Серый, - не меняясь в своем задумчивом, на первый взгляд, даже глубокомысленном лице.
- Офонарел совсем! - воскликнул Саныч, - это же Колобковская хата! Там же бичи одни! Нарики! Девку к козлам в огород?
Витька выставил ладони вперед:
- Ша, ребзя! СпАкойнА! Хаза веселая, не скрою. Но бичей там отродясь не было, а уж нариков - тем более! Старшего Колобка упекли на восемь лет, дак теперь тишина, как в божьем доме! Сашка Колобков на вахте второй год тарабанит. Леха один живет. А уж Лехе можно доверять, Леха не обидит!
- Чё, и бабы у него нет? - поинтересовался Саныч.
- Нет. Один, как перст. И в завязке, между прочим. Давайте, ребзя, на ход ноги, и пошли нашу цекотуху устраивать в гостиницу, так сказать. В пятизвездочную.
Мужчины, прихватив с собой бутылку, не долго думая, всей компанией вышли через окно, благо, первый этаж.
- Иришка, ты где там спряталась, дочка? - Саныч старался говорить негромко и ласково, чтобы девчурка не подумала про него, бог знает, чего.
- Иришка, не бойся. Пойдем, устроим тебя.
Ирка круто обернулась. Увидев пожилого Саныча, очень хорошего дядьку, расслабилась, но тут же нахмурилась - около Саныча крутились двое общежитских ухарей, бабник Сергей и выпивоха Витька.
- Да ты не смотри, не смотри на них. Прилепились тоже, дураки. Ты не бойся. Нельзя же на улице ночевать.
- А куда вы меня определять собираетесь, дядя Саша?
- В три пятерки. Ну... к одному очень хорошему человеку. Молодой парень. Тихий. Неженатый. С квартирой.
- Ты не думай, он приставать, или еще чего там... не, не будет. Он тихий. Непьющий, - Витька вставил свои пять копеек.
- Да не слушай ты этого бабалола! Я за всем прослежу. Я тебя в обиду не дам. Если не понравится, к маме моей поедешь, поживешь у нее. А? Иринья?
Ирка набрала в хилую грудь воздуха и кивнула. В три пятерки, так в три пятерки. Тем более, хозяин этих «трех пятерок» - тихий и непьющий холостой парень.
Продолжение завтра
Автор: Анна Лебедева