Сто двадцать тысяч рублей. Ровно во столько Галина Петровна оценила комфорт своей «больной» спины. А Лена узнала об этом в новогоднюю ночь, когда до появления первенца оставались считанные часы.
Вот так всегда бывает: живешь, затягиваешь пояса, строишь планы, а потом родственники решают, что твоя жизнь слишком уж благополучная. У Лены с Павлом все было расписано по минутам и рублям. Беременность протекала легко, животик был аккуратный, но вот «квартирный вопрос» висел дамокловым мечом.
Молодые снимали скромную двухкомнатную квартиру на окраине. Спальня для малыша, гостиная для жизни. Копили на первоначальный взнос по ипотеке, откладывая каждую копейку с фанатичным упорством. Павел пропадал на двух работах, возвращаясь домой серым от усталости, Лена брала подработки на фрилансе до самого декрета.
— Паш, нам нужно к рождению малыша хоть какую-то подушку безопасности сформировать, — говорила Лена, в очередной раз пересчитывая наличные в конверте с надписью «На ребенка». — Цены растут, памперсы и смеси нынче как золото.
— Прорвемся, Ленка, — улыбался муж, хотя в глазах читалась тревога. — Я еще ночные смены возьму. Главное, чтобы сын здоровый был.
И все шло по плану, если бы не Галина Петровна. Свекровь у Лены была дамой колоритной. Громкая, витальная, с вечным выражением лица, будто мир ей задолжал, а проценты капают. Жила она одна в просторной «трешке» — муж умер давно, старший сын Виктор обосновался в Краснодаре и общение с матерью свел к дежурным звонкам. Павел был младшим, «любимым», и Галина Петровна этим статусом беззастенчиво пользовалась.
— Вы молодые, ломовые, сами справитесь, — любила повторять она, прихлебывая чай за их столом и критически оглядывая скромный ремонт. — А мне уже о вечном думать надо, о здоровье.
При этом на жизнь свекровь объективно не жаловалась: пенсия хорошая, квартира своя, кредитов нет. Но помогать молодым считала педагогической ошибкой.
Началось все с «аттракциона неслыханной щедрости». Галина Петровна позвонила в субботу утром, голос торжественный, как у диктора советского телевидения.
— Паша, срочно приезжай! Я тут перебрала антресоли, нашла вещи для внука. Вам покупать ничего не придется, все есть! Экономия колоссальная!
Павел обрадовался искренне. Полетел к матери, надеясь на реальную помощь. Лена лишь скептически хмыкнула: свекровь никогда не отличалась бережливостью, обычно все старое безжалостно летело на помойку.
Муж вернулся через два часа, нагруженный огромными клетчатыми сумками «челнока». Пыхтит, заносит это богатство в коридор. Едва он расстегнул молнию, как по квартире поплыл тяжелый, сладковато-тленный запах старых вещей. Затхлость, пыль и что-то кислое.
— Вот! — гордо объявил Павел, утирая пот. — Мама сказала, это все натуральное, качество СССР! Сносу нет!
Лена с опаской заглянула в первую сумку. Сверху лежал выцветший байковый конверт с бурыми пятнами неизвестного происхождения. Под ним — ползунки с растянутыми до состояния тряпок резинками, серые от времени пеленки и колючее шерстяное одеяло, похожее на решето — моль поработала на славу.
— Это что? — тихо спросила Лена, брезгливо поднимая двумя пальцами распашонку. Ткань расползлась прямо у нее в руках.
— Вещи... — растерялся Павел. — Мама сказала, это мое еще. И Витькиных детей. Она хранила.
— Паш, этому «качеству» лет тридцать, если не больше. Тут уже своя биологическая цивилизация развилась. Ты предлагаешь новорожденного в это заворачивать? У ребенка аллергия начнется через минуту.
— Ну постирать можно, выварить с хлоркой... Мама же старалась, собирала...
— Старалась? — Лена вытащила из второй сумки детский чепчик, который осыпался трухой. — Паша, это мусор. Обычный хлам, который ей лень было донести до мусорных баков. Она просто использовала тебя как грузчика.
— Ты вечно недовольна! — вспыхнул муж. — Человек от чистого сердца, а ты нос воротишь. Сейчас все дорого, а тут бесплатно.
В этот момент дверной звонок разрезал напряженную тишину. На пороге стояла сама Галина Петровна. В новой дубленке, румяная с мороза, глаза блестят азартом.
— Ну как? Разобрали? — с порога начала она. — Кроватку видели? Это же раритет! Массив дерева, не то что нынешний пластик ядовитый!
Павел покорно затащил из подъезда разобранную кроватку. Зрелище было печальным: одна ножка перемотана синей изолентой, дно провалено, а лак облез так, что занозу можно было поймать даже на расстоянии.
— Галина Петровна, спасибо, конечно, — начала Лена, стараясь сохранять дипломатичность. — Но мы планировали новую купить. Современную, безопасную.
— Какая глупость! — картинно всплеснула руками свекровь. — Зачем деньги на ветер выбрасывать? Эту подшкурите, морилкой пройдете, матрасик кинете — и красота! Я в ней Пашу вырастила, и внук поспит. Вы лучше мне те деньги отдайте, которые на кровать отложили.
— Зачем? — опешил Павел.
— Как зачем? У меня беда, сынок. Трубы в ванной потекли, того и гляди соседей снизу затоплю, а там ремонт дорогой. Сантехник такие цены называет — грабеж! Вам кровать бесплатно досталась, вот и помогите матери. Не чужие люди.
Лена только рот открыла, чтобы возразить, но Павел уже полез за кошельком. Чувство вины, которое мать взращивала в нем годами, сработало безотказно.
— Конечно, мам. Сколько надо?
Галина Петровна, не моргнув глазом, назвала сумму — двадцать пять тысяч. У Лены потемнело в глазах. Ровно столько стоила хорошая кроватка с ортопедическим матрасом, которую она присмотрела.
Месяц прошел в режиме тихой войны. Лена тайком выносила «приданое» частями на помойку, чтобы мужа не расстраивать. Кроватку Павел честно пытался реставрировать на балконе, но ветхая конструкция развалилась окончательно, когда он случайно на нее облокотился.
— Ну вот, — расстроился он, глядя на груду досок. — Мама узнает — обидится.
— Скажем, что не выдержала испытания временем, — успокоила его Лена. — Паш, давай купим нормальную. Мои родители обещали денег перевести к родам.
Родители Лены жили в другом регионе, богато не жили, но зятя уважали и дочь поддерживали, чем могли. Перевод пришел через пару дней — семьдесят тысяч рублей. Целевые: на коляску и кроватку.
— Купите самое лучшее, — сказала мама Лены по телефону. — Чтобы внучек ни в чем не нуждался.
Лена сияла. Выбрали коляску — легкую, маневренную, благородного изумрудного цвета. Сорок пять тысяч. Остальное планировали пустить на новую кроватку.
Но тут на горизонте снова возникла Галина Петровна. У нее был поразительный нюх на появление денег в доме сына.
— Коляску надумали брать? — деловито спросила она, заглянув в гости без предупреждения. — И сколько стоит эта радость?
Лена, потеряв бдительность, озвучила цену. Свекровь аж поперхнулась печеньем.
— Вы с ума сошли! Такие деньги за тряпку на колесах! У меня знакомая на оптовом складе работает, она такую же, один в один, может достать в три раза дешевле! Там списанный товар, небольшой брак упаковки, царапинка где-то на раме, а так — идеал!
— Мам, правда? — глаза Павла загорелись. — Это же какая экономия!
— Галина Петровна, мы уже выбрали конкретную модель, — твердо попыталась возразить Лена.
— Леночка, не надо транжирить! — строго перебила свекровь тоном, не терпящим возражений. — Вам о жилье думать надо, об ипотеке, а не о понтах перед соседками. Давайте деньги, я завтра же договорюсь и привезу. А разницу — мне. На лечение.
— На какое лечение? — испугался сын.
— Да спину прихватило, сил нет, разогнуться не могу. Врач сказал — срочно санаторий нужен, процедуры, массажи. Или вы хотите, чтобы мать инвалидом стала и с клюкой ходила? Тогда, конечно, покупайте свою коляску за бешеные тыщи.
Павел посмотрел на жену умоляющими глазами.
— Лен, ну правда... И коляска будет, и маме поможем. Здоровье же не купишь.
Лена сдалась. Не хотела скандала перед родами, да и мужа было жалко — он искренне переживал за мать. Отдали все семьдесят тысяч. На коляску «со склада» и остаток — «на санаторий».
Прошла неделя. Вторая. Галина Петровна кормила «завтраками»: то склад закрыт на инвентаризацию, то знакомая заболела, то машина сломалась. Срок родов приближался. Лена нервничала, Павел ходил мрачнее тучи.
Наконец, за три дня до Нового года, свекровь приехала. Привезла коляску. Темно-синюю, тяжеленную, как танк, и явно бывшую в употреблении. Колеса скрипели жутким звуком, капюшон заваливался набок, а на ручке красовалась глубокая царапина, небрежно замазанная дешевым лаком для ногтей.
— Вот! — выдохнула Галина Петровна, втаскивая этот агрегат. — Еле выбила! Почти даром!
— Это... та самая? Со склада? — тихо спросил Павел, толкнув коляску. Скрип стоял такой, словно ехала несмазанная телега.
— Ну да! Цвет другой немного перепутали, но зато какая прочная! Металл!
— Галина Петровна, это же старая вещь, — сказала Лена, разглядывая потертости на ткани. — И модель древняя, таких уже лет пять не выпускают. Вы ее с рук купили?
— Ничего не с рук! — возмутилась свекровь, но глаза отвела. — Просто на складе долго стояла, запылилась. Протри тряпочкой и радуйся. А сдача где?
— Какая сдача? — не поняла Лена.
— Ну, я же сказала — дешевле будет. Я ее за пять тысяч взяла по знакомству. Где остальные деньги?
— Так вы же сами сказали: разницу вам на санаторий! — напомнил Павел.
— А, точно, — Галина Петровна картинно хлопнула себя по лбу. — Ну да, на санаторий. Только там путевка подорожала, не хватило немного, пришлось свои кровные докладывать. Так что с вас еще пять тысяч. Должок.
Лена молча ушла в ванную, включила воду на полную мощь и заплакала от бессилия.
Тридцать первое декабря. Лена чувствовала себя огромным неповоротливым дирижаблем. Низ живота тянуло, настроение — хуже некуда. Елка в углу мигала разноцветными огнями, но радости не добавляла. Павел метался по квартире с пылесосом, пытаясь создать хоть какую-то праздничную атмосферу.
— Мама звонила, — сообщил он виновато, выключая пылесос. — Сказала, придет поздравлять к восьми.
— Надеюсь, не с пустыми руками? Хотя бы салатик принесет? — отозвалась Лена без улыбки.
Галина Петровна явилась ровно в восемь. Нарядная, в люрексе, благоухающая тяжелыми, сладкими духами. В руках — маленький целлофановый пакетик.
— С наступающим! — пропела она. — Вот, холодец сварила. Сами-то небось не умеете, молодежь.
Она по-хозяйски устроилась на их стареньком продавленном диване в гостиной и критически огляделась.
— Тесновато у вас. И диван этот — убожество, пружины прямо в бок впиваются. Сидеть невозможно.
— На новый пока не заработали, все деньги ушли... сама знаешь куда, — сухо ответил Павел, расставляя тарелки.
— Работать лучше надо, — наставительно заметила свекровь, подцепляя вилкой кусок колбасы. — Паша, ты мне обещал люстру повесить, помнишь? Завтра зайди с утра, а то я в потемках сижу.
— Мам, завтра первое января, праздник, люди спят, — попытался возразить сын. — И Лене рожать со дня на день, я не могу ее оставить.
— И что? Рожать — дело нехитрое, природа все сделает. Подождет твоя Лена. А матери помощь нужна. И кстати, насчет денег...
Лена замерла с салатницей в руках.
— Мне тут на лекарства не хватает. В санаторий-то я съезжу, а вот уколы дорогие выписали, курсом. Вы же накопили еще?
— Мам, у нас последние остались, на сами роды и на первое время ребенку, — голос Павла стал твердым. — Мы и так тебе все отдали.
— Ой, да ладно! В роддоме все бесплатно по полису. А матери здоровье важнее. Дай хоть десять тысяч, тебе жалко для родного человека?
И тут у Павла зазвонил телефон. Видеосвязь по мессенджеру.
— Да? — он принял вызов. — Привет, теть Валь! С наступающим!
Тетя Валя, младшая сестра Галины Петровны, жила в поселке под Рязанью. Женщина она была простая, душевная и прямая.
— Пашка! — закричала она в трубку так, что слышно было на всю комнату. — С Новым годом вас, родные! Счастья, здоровья, и чтоб внучек богатырем родился! А тебя, племянничек, отдельно хочу похвалить!
— За что? — удивился Павел.
— Как за что? — удивилась тетка. — Галка мне только что фотку прислала! Такой подарок матери сделал! Царский! Я всегда знала, что ты у нас золотой сын. Не то что мой оболтус.
Галина Петровна поперхнулась огурцом и начала громко кашлять.
— Какой подарок, теть Валь? — Павел нахмурился, глядя на мать, которая вдруг начала судорожно искать что-то в сумке.
— Да диван! Кожаный! Итальянский! Галка написала: «Сынок любимый подарил, сто двадцать тыщ отвалил, чтоб мама в комфорте жила!». Сейчас, я тебе перешлю фото, полюбуйся!
Телефон пиликнул. Павел открыл чат. В комнате повисла звенящая тишина, слышно было только, как гудит холодильник и тикают часы, отсчитывая последние часы старого года.
— Что там Валька наплела? — нервно хихикнула Галина Петровна, краснея пятнами. — Вечно она выдумывает, старая дура...
— Мам... — голос Павла дрожал, но не от страха, а от осознания чудовищной реальности. — Тетя Валя прислала фото. Твоя комната. Твой ковер. И диван. Роскошный угловой диван цвета топленого молока. И чек на столе лежит, дата видна — три дня назад. Как раз когда ты привезла нам эту рухлядь вместо коляски.
Лена подошла и заглянула в экран. Диван был великолепен. Мягкая кожа, широкие подлокотники, откидные спинки. Мечта.
А рядом в углу стояла их скрипучая, грязная коляска-уродец, купленная на деньги родителей Лены.
— И что?! — Галина Петровна вскочила, поняв, что отпираться бессмысленно. — Имею право! Я вас вырастила, ночей не спала! А вы мне диван пожалели? Я пожилая женщина, у меня спина больная, мне комфорт нужен! А вы молодые, на полу посидите, не развалитесь!
— Мы тебе деньги на трубы давали! — закричал Павел, впервые в жизни повысив голос на мать. — На санаторий! На коляску для твоего же внука! Двадцать пять тысяч, потом семьдесят, потом еще пять! Сто тысяч, мам! А ты добавила свои двадцать и купила себе диван! И врала нам в глаза про болезни! Ты украла у своего внука!
— Как ты смеешь так с матерью разговаривать! — взвизгнула Галина Петровна, переходя в контратаку. — Неблагодарный! Это она тебя настроила, змея! — она ткнула пальцем в Лену. — Я на алименты подам! По закону будешь меня содержать, раз совести нет! Засужу!
Лена молча опустилась на стул, держась за живот. Низ живота скрутило спазмом. Ей вдруг стало все равно. Просто хотелось, чтобы этот визгливый голос исчез из их жизни.
— Уходи, — тихо, но страшно сказал Павел.
— Что? — осеклась мать.
— Вон отсюда. Забирай свой холодец. И больше не приходи. Денег я тебе больше не дам. Ни копейки. И внука ты не увидишь.
— Ты пожалеешь! — прошипела Галина Петровна, хватая сумку. — Приползешь еще! Сами прибежите, когда припрет!
— Дверь там, — Павел указал рукой на выход.
Она вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Павел стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Кулаки его были сжаты до побеления костяшек. Он посмотрел на жену, потом на уродливую коляску в углу. Подошел к ней, схватил и с грохотом поволок на балкон. Вышвырнул. Вернулся. Сел рядом с Леной на пол, обнял ее колени и уткнулся лбом в ее живот.
— Прости меня, Лен.
— За что?
— За то, что слепой был. За то, что позволял нас грабить.
— Главное, что ты прозрел, — она погладила его по голове и вдруг охнула, схватившись за бок. — Паш... Кажется, началось.
Через три часа они ехали в роддом. Город за окнами такси гремел салютами, небо расцветало огненными цветами. Водитель, веселый мужик в шапке Деда Мороза, балагурил:
— Ну, ребятки, новогодний подарочек везете! Счастливчиком пацан будет, под бой курантов родится! Помяните мое слово!
Павел держал Лену за руку и молчал. Он все думал о том итальянском диване. Наверное, и правда удобный. Мягкий. Мать сейчас сидит на нем. Одна. Совершенно одна в своей трехкомнатной квартире.
Сын родился под утро первого января. Три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. Здоровый, горластый, с папиным носом. Павел смотрел на него через стекло бокса и улыбался сквозь слезы. В этот момент все деньги, диваны и обиды стали такой мелкой шелухой, что он даже удивился.
Но простить не смог.
А Галина Петровна сидела на своем новом роскошном диване. Кожа приятно холодила руку. На столике подсыхал бутерброд с икрой. Телевизор бубнил какой-то концерт. Мягко. Дорого. Статусно. Она набрала номер подруги.
— Люся? С Новым годом! Представляешь, мои-то даже не позвонили. Я им все, душу вывернула, последнее отдала, а они... Неблагодарные твари. Ну ничего, жизнь их еще научит. Никуда не денутся, приползут. А диван — сказка просто! Приходи завтра, обмоем.
Она отпила шампанского и посмотрела на темный экран телефона. Ни одного сообщения от сына. Ни одного пропущенного. Только ватная тишина пустой квартиры и запах дорогой кожи, который почему-то больше не радовал.
У Лены с Павлом началась новая жизнь. Своя. Без чужого хлама и токсичного вранья. Денег не было от слова совсем — пришлось взять самую простую кроватку в рассрочку, а коляску купить б/у, но чистую и исправную. Зато в доме была правда. И маленький теплый комочек, который сопел и не знал еще, сколько стоил его покой.
А обида? Она осталась шрамом. Но шрамы, как известно, не болят — они просто напоминают о том, что больше делать не надо.