Лязг засова прозвучал как выстрел. Я стояла на лестничной площадке, судорожно сжимая ручку коляски, в которой спал трёхмесячный Мишка. В другой руке — пакет молока, который я вышла купить десять минут назад.
На мне — домашняя флисовая кофта и накинутый пуховик. На ногах — дутыши на босу ногу. Январь. В подъезде тянуло ледяным сквозняком, но холод внутри меня был страшнее. За дверью осталась моя мать. А у мусоропровода сиротливо жались друг к другу черные мешки для строительного мусора. В них была вся моя жизнь.
Но это финал. А началось всё с бумажки.
Сертификат на материнский капитал лежал в комоде, под стопкой фланелевых пелёнок. Шестьсот тридцать тысяч рублей. Леночка иногда доставала его, гладила пальцами шершавую бумагу. Это был не просто документ — это был их с Мишкой билет в будущее. Первый взнос за крошечную, но свою студию. Когда-нибудь потом.
Галина Петровна, мама Лены, ходила вокруг комода кругами, как акула.
— Ленка, ты пойми, — увещевала она, помешивая цикорий в чашке с отбитой ручкой. — Деньги должны работать. Лежат мертвым грузом, инфляция их жрёт. Мы с тобой, как две умные женщины, должны их обналичить. Есть проверенный кооператив. Оформим займ на покупку жилья, они деньги обналичат, себе комиссию, остальное — нам. Я зубы вставлю, а то стыдно перед людьми рот открывать. И тебе на первое время хватит.
Леночка ёжилась. Ей было страшно.
— Мам, это же статья. Мошенничество.
— Ой, не будь занудой! У Зинки с пятого этажа зять так сделал, и ничего. Живут, машину купили.
Лена жила в этой двушке на птичьих правах. Квартира приватизирована матерью в девяностые, Лена тогда была несовершеннолетней, но от доли почему-то отказалась в пользу мамы — «чтоб документы не менять». Теперь ей двадцать четыре, мужа нет, на руках грудничок, и идти некуда.
Галина Петровна давила мягко, но настойчиво. А потом появился Виталик.
Виталик возник из недр сайта знакомств. Галине Петровне — пятьдесят два, Виталику — тридцать восемь. Он пришёл починить текущий кран, а остался жить.
В тот вечер Мишка плакал — резались зубы. Виталик морщился, глядя в телевизор.
— Громкий пацан, — бросил он, не оборачиваясь.
Галина Петровна тут же подскочила, закрыла дверь в комнату дочери:
— Это временно, Виталенька! У Лены свои планы, она скоро... устроит личную жизнь.
Лена качала сына и глотала слёзы. «Планы» у неё были одни: выжить на пособие и не сойти с ума от недосыпа.
Виталик оказался мужчиной «с перспективами», но без денег. Идеи фонтанировали: то майнинг ферма, то перегон авто из Японии.
— Галюся, — ворковал он, поглаживая мать по плечу. — Нам нужна машина. Колёса — это свобода. Мы бы с тобой в Крым рванули. Или бизнес замутили. Перевозки — живые деньги!
Галина Петровна таяла. Рядом с молодым мужчиной она расцвела, сменила халат на лосины и яркие туники, начала краситься с утра. Ей казалось, что она схватила бога за бороду.
Разговор состоялся на кухне.
— Лена, — мать не смотрела в глаза, протирая идеально чистый стол. — Виталию нужна машина для работы. Мы решили: обналичиваем твой сертификат.
— Нет, — тихо сказала Лена.
— Что значит «нет»?! — взвизгнула мать. — Ты живешь в моей квартире! Пользуешься моим электричеством, водой! Я тебя вырастила, ночей не спала! А ты матери счастья жалеешь? Виталик — мой шанс!
На кухню вошёл Виталик, по-хозяйски открыл холодильник, достал Ленин йогурт.
— Ну что, решили вопрос?
— Решаем, — буркнула мать. — Ленка, не доводи до греха. Или по-хорошему, или... Квартира моя. Могу и квартирантов пустить, денег-то не хватает. А вам с ребенком в одной комнате тесно будет.
Лена сдалась. Сломалась под прессом чувства вины и страха остаться на улице.
В офисе «Кредитного кооператива» пахло дешёвым кофе и обманом. Бойкая девица подсунула договор займа. Лена подписала, чувствуя, как предает сына.
Деньги пришли. Комиссия посредников съела пятьдесят тысяч. Остальное — почти шестьсот тысяч — ушло на покупку черной «Тойоты» лохматого года.
Виталик сиял. Галина Петровна сидела на переднем сиденье королевой. Лене не досталось ни копейки — «Мы же семья, всё в дом, всё в дом».
Ад начался через неделю.
— Лен, — сказал Виталик, столкнувшись с ней в узком коридоре. — Ребёнок орет. Спать мешает. Я работаю, мне отдых нужен.
Он «работал» — лежал на диване и искал в телефоне заказы, которых вечно не было.
— Мам, уйми его, — просила Лена.
— Не лезь к мужчине! — шипела мать. — Он хозяин. А ты приживалка. Имей совесть.
Развязка наступила внезапно. Лена ушла за молоком. Вернулась — ключ не поворачивается. Личинка замка блестела новизной.
Звонок. Стук.
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели — лицо матери. Чужое, злое.
— Не ломись. Вещи твои у лифта.
— Мама... Зима же. Минус восемнадцать. Куда я с Мишкой?
— К отцу его иди. Или куда хочешь. Нам с Виталиком жить не даешь. Личной жизни никакой. Всё, Лена. Ты взрослая.
Дверь захлопнулась.
***
Лена не помнила, как тащила мешки и коляску к такси. Как искала по объявлениям жилье.
Она сняла «угол» — комнату в бывшем общежитии коридорного типа. Восемь тысяч в месяц. Обои в жирных пятнах, запах вековой капусты и перегара в коридоре. Соседи — веселые алкоголики и угрюмые работяги.
Жизнь превратилась в день сурка. Пособие — семнадцать тысяч. Минус аренда. Оставалось девять. На памперсы, еду, смесь. Лена перешла на макароны «красная цена».
Она нашла подработку — уборщицей в ТЦ, по утрам и вечерам. Договорилась с соседкой, бабой Валей, приглядывать за Мишкой за небольшую плату.
30 декабря. Торговый центр сверкал огнями. «Jingle Bells» из каждого утюга. Счастливые люди с пакетами подарков. Лена возила шваброй по грязному от реагентов полу. Синий халат висел на ней мешком — она похудела на десять килограммов. Руки от дешевой хлорки покрылись цыпками.
Она мыла и уговаривала себя не плакать. Нельзя. Молоко пропадёт окончательно.
В кармане звякнул телефон.
СМС от банка.
«Зачисление: 150 000 руб. Отправитель: Павел А.»
Следом еще одно: «Зачисление: 150 000 руб.»
И еще.
Телефон вибрировал, как сумасшедший. В общей сложности пришло полтора миллиона.
Лена замерла, опершись на швабру. Ноги подкосились. Ошибка?
В мессенджере всплыло сообщение.
«Лен, это Паша. Я вернулся с вахты. Знаю, что я подлец. Испугался тогда ответственности, сбежал на Север. Дурак был. Но я работал как проклятый, всё копил. Для вас. Это только начало. Я в городе. Можно приеду? Хочу сына увидеть. Если не прогонишь».
Лена сползла по стене на пол, прямо рядом с ведром грязной воды. Мимо проходила нарядная пара, девушка брезгливо отдернула подол шубы.
А Лене было всё равно. Она плакала. Впервые за три месяца — слезами облегчения.
***
Паша приехал через час. Загорелый, обветренный, с жесткими мозолистыми руками. Он молча смотрел на убогую комнату, на сушащиеся над батареей марлевые подгузники, на осунувшееся лицо Лены. Скулы у него ходили ходуном.
— Собирайся, — хрипло сказал он. — Уезжаем.
Полтора миллиона стали первым взносом. Взяли ипотеку — просторную однокомнатную квартиру в новостройке. С большой кухней, где можно поставить диван. Паша устроился прорабом на стройку, зарплата позволяла платить кредит и жить нормально.
Он оказался сумасшедшим отцом. Мишка не слезал с его рук. Лена смотрела на них и боялась дышать. Счастье было хрупким.
О матери она не слышала полгода. Знать не хотела. Выжгла внутри всё каленым железом.
Звонок раздался в марте.
Лена посмотрела в глазок и отшатнулась.
На пороге стояла старуха. Сгорбленная, в старом пальто, без макияжа. Галина Петровна.
Лена открыла дверь, но не отошла с прохода.
— Ленуся... — голос матери дрожал.
— Что тебе?
— Виталик... Он уехал. На машине. Еще и кредит на меня повесил — полмиллиона. Телефон новый взял, ноутбук... и исчез.
Галина Петровна всхлипнула.
— Коллекторы звонят, угрожают. Пенсии не хватает. Лен, мне есть нечего. Холодильник пустой.
Она подняла глаза. В них была мольба побитой собаки. И надежда. Надежда, что «глупая» добрая Лена сейчас растает, пустит, нальет супа, даст денег.
Из комнаты вышел Паша с Мишкой на руках. Встал за спиной жены. Стена.
— Ой, внучок... — мать дернулась вперед. — Мишенька, бабушка пришла...
Ребенок спрятал лицо в плечо отца. Он не знал эту женщину.
Лена вспомнила подъезд. Минус восемнадцать. Звук закрывающегося засова. «Нам тесно». «Приживалка».
Внутри не шевельнулось ничего, кроме брезгливости.
— Мам, — голос Лены был ровным, как кардиограмма покойника. — Мы ипотеку платим. Денег лишних нет.
— Но как же... Пашка же зарабатывает! Дочка, я же мать! Оступилась я, с кем не бывает! Не бросишь же ты меня?
— Ты меня бросила, — отрезала Лена. — Зимой. С младенцем.
Она повернулась к тумбочке в прихожей. Там стоял пакет с продуктами, который Паша принес час назад. Гречка, бутылка масла, сахар, палка колбасы, яблоки.
Лена взяла пакет и протянула матери через порог.
— Возьми. Тут еда.
Галина Петровна вцепилась в пакет.
— Лен, пусти хоть чаю попить... Ноги гудят...
Мать уже прикидывала: если пустят сейчас, то можно остаться до вечера. А там и на ночь. А там, глядишь, и снова заживут.
— Нет.
— Ленка! Ты что, зверь? Родную мать?!
— Уходи.
Лена закрыла дверь. Мягко, без хлопка. Щёлкнул замок.
Она прижалась лбом к холодной стали двери. С той стороны послышалось шарканье, потом звук вызванного лифта.
Паша подошел, обнял её свободной рукой, прижал к себе.
— Ты как?
— Нормально, — выдохнула Лена.
И она не врала. Ей действительно было нормально. Больно — да. Но это была боль заживающей раны, а не гниющей гангрены.
За окном звенела мартовская капель. Жизнь продолжалась. И в этой новой жизни каждый получал то, что заслужил.