Из кроватки внезапно донеслось хныканье, пока ещё тихое и какое-то даже ленивое. Ярик просыпался и пробовал голос, но даже этих скрипучих звуков Тане хватило, чтобы болезненно съёжиться. Слишком много было беспокойства в её жизни в последние месяцы и слишком мало времени на передышки. «Как тут не свихнуться?» – подумала она, глядя в окно блестящими от слёз глазами.
– Баю-бай да люли, хоть сегодня помри, – себе под нос пропела Таня и печально подумала: а ведь был же шанс прекратить это всё ещё тогда.
Татьяна рывком встала со стула. На мгновение потемнело в глазах, а в голове промелькнула мысль: «Если я сейчас умру, ребёнок будет орать сутками, пока не умрёт от голода, и никто не обратит на это внимания, потому что все привыкли». Мухи в глазах нехотя рассеялись, но голову медленно наполнила тупая неприятная боль, сосредоточилась чуть выше бровей тугим узлом. Ярик продолжал хныкать всё настойчивей и громче. Надо сделать побольше смеси, чтобы хватило наесться сейчас и осталось на поездку. Таня, пошатываясь, направилась на кухню. Сегодня, ехать надо сегодня – решила она. Нельзя откладывать бесконечно. Это может плохо закончиться. Как с Владом…
*
– Может, мама была права? – сказал ей Влад. Был канун сороковин, он собирался на кладбище, а Таня думала накрыть на стол, чтобы после помянуть умершую, но Ярик так яростно вопил в своей кроватке, что пришлось бросить все дела и заняться им.
– В чём права? – не поняла Таня.
– С ним что-то не то, – Влад впервые не назвал сына по имени. – Не может здоровый ребёнок постоянно орать, как резаный.
– Просто надо выяснить причину…
– Мы уже возили его по врачам, а ситуация не меняется несмотря на советы специалистов, – муж даже не дал ей договорить. – Я не высыпаюсь ночами. Это безумие какое-то! Тань, я собираюсь позвонить тёте Клаве. Может, она чем-то поможет.
– Это той странной тётке, которую я выгнала?! – воскликнула Татьяна. – Влад, от тебя я не ожидала…
Он оглянулся на неё уже в прихожей, ободряюще улыбнулся:
– На войне все средства хороши. И в нашем случае тоже.
Она тогда ещё подумала, какой у него бледный, даже измождённый вид, и глубокие тени под глазами. А он поцеловал её в щёку на прощание и коротко ответил: «Давай потом это обсудим». И ушёл. Насовсем. Безвозвратно.
Через несколько часов к ней пришли. Снова истошно верещал Ярик (он почти и не затыкался всё это время), перед глазами мельтешили незнакомые лица, что-то спрашивали, что-то говорили, а у неё в голове никак не складывался пазл, что Влад больше не придёт. Ни сегодня позже, ни завтра. Уже никогда. Он остался там, на повороте к кладбищу. Не справился с управлением и врезался в старую липу у ворот. Как такое может быть? Почему так?
*
Ярик уже рассержено визжал, вызывая в теле ответную реакцию: грудь болезненно набухла, соски неприятно покалывало, футболка намокла от выступившего молока. Крик младенца иглами вонзался в уши, проникал в мозг, сводя с ума. Захотелось распахнуть настежь окно, вскочить на подоконник и шагнуть в пустоту. Туда, где больше не будет истошных детских криков, отчаяния и боли. Таня потянулась рукой к окну, повернула ручку и распахнула створку. В комнату стремительно ворвался свежий ветер, напоенный влагой. Он по-хозяйски прошёлся по комнате, коснулся игрушек на музыкальном модуле, заглянул в кроватку. «А может, оборвать всё разом? – подумала она. – Взять орущий свёрток на руки, встать на подоконник и…» Таня сделала судорожный глоток воздуха и тут же захлопнула окно. Нет, ей нужен её ребенок.
– Тише, тише! Не плачь! – сказала она, склонившись к кроватке. – Проголодался? Сейчас покушаешь.
Ребёнок жадно присосался к груди, вернув ненадолго блаженную тишину. Первые капли дождя стукнули в окно, оставляя следы на стекле. Таня досадливо поморщилась. Погода была против неё и её затеи, но помешать всё равно не сможет. Она прикрыла глаза и погрузилась в круговорот мыслей. Скоро молоко в груди кончится, а с ним и эта тишина. И хорошо, что она сделала побольше смеси. Ему нужно очень много еды.
Минут через сорок дождь набрал силу и сыпал теперь мелкой частой моросью, а Таня, поместив возмущённо попискивающего Ярика в слинг, вышла из дома. Она торопилась на электричку, чтобы успеть на дачу до того, как стемнеет. «Где всё началось – там и закончится», – сказала ей тётя Клава.
*
Наверно, ей не следовало тогда ехать на дачу, но начало лета выдалось таким душным, а одной в квартире целыми днями было так муторно. И она уговорила Влада отвезти её на дачу. «Хотя бы на недельку, – сказала она ему. – Я обещаю, что буду просто отдыхать. Книги читать или гулять в лесочке возле дома. А ты будешь приезжать после работы. Я буду тебе звонить. А потом, в выходные, вернётся твоя мама из санатория, и мы организуем шашлыки. Всё будет хорошо».
Всё должно было быть хорошо, но пошло наперекосяк. Первая, совершенно внезапная схватка застала её на утренней прогулке в лесу возле дачного посёлка. Таня испуганно охнула и замерла, прислушиваясь к себе и не веря ощущениям. До предполагаемых родов полтора месяца, не может это быть схватка. Ну, или, может, тренировочная. Прихватило разок и отпустит. Ведь отпустило же уже, да? Но всё же она повернула назад, к дому, надеясь, что сейчас просто полежит, отдохнёт, и всё пройдёт. Но к тому моменту, как она неспеша дошла до калитки, схватки не только не отпустили, но и усилились. На крыльцо по ступенькам она уже взошла с трудом, преодолевая боль. Ноги налились свинцом, низ живота потяжелел, на лбу выступила испарина. Едва войдя в дом, она тут же грузно опустилась на банкетку. Надо было перевести дух и собраться с силами, чтобы, дождавшись «окошка» в схватках, добрести до комнаты, где она оставила мобильный.
Влад – первый, кому она позвонила, едва взяла телефон в руки. Почему-то ей захотелось позвонить именно ему, самому близкому человеку, который в данный момент был далеко. И лишь после разговора с мужем, короткого и сбивчивого, она набрала номер экстренной службы. А дальше...
Дальше время будто бы застыло, отдав её тело на растерзание боли и страху. Она просто дышала, как учили на курсах, и ждала помощи. Тело, подчиняясь отработанному миллионами лет эволюции механизму, делало свою работу. В голове помутилось, связь с реальностью истончилась, а потом и вовсе оборвалась. Свет, льющийся в окна, стал назойливым и ярким. Пространство вокруг наполнилось неясными шорохами, смутными юркими тенями. Они то маячили в оконных проёмах, даря ложную надежду на прибывшую помощь, то скользили по комнате, слегка пугая. А потом её накрыла легкая, тёплая волна эйфории.
Очнулась она от того, что кто-то не очень нежно тормошит её за плечо. Открыла глаза, выплывая из уютного небытия, увидела перед собой незнакомые встревоженные лица.
– Жива! – произнёс кто-то рядом. – И ребёнок тоже. Берём в ближайшую. Неонатологов надо предупредить, что везём домашние.
Врачи забрали крошечного попискивающего младенца, лежащего рядом с ней в кровати, потом и её саму переложили на носилки. Влад подоспел в тот самый момент, когда её грузили в машину «скорой». Он немного опоздал. Они все опоздали.
*
Электричка выплюнула её на промокшей платформе и с лязганьем укатила прочь. Ярик в слинге беспокойно завозился, возмущённо пискнул. В ответ у Тани тут же запульсировала жилка на виске. Она покачнулась, схватилась за мокрые перила.
– Тише, тише, – прошептала Татьяна, легонько похлопывая малыша по спине и прекрасно понимая, что это не поможет.
Плач становился всё громче. Боль в висках – сильнее. Она вдавливала в землю, сковывала движения.
– Да заткнись ты! – прошипела Таня.
В голове возникла картина: она вытаскивает визжащий кулёк из слинга и кидает на рельсы. Желательно под колеса поезда. И всё прекратится. Прекратится же? «Мне нужен мой ребёнок, – мысленно сказала она самой себе. – И мне нужно идти». Она выпустила перила из рук и осторожно спустилась с платформы вниз. Боль автоматной очередью стучала в висках и затылке, сводила с ума. Что же там говорила над орущим Яриком тётка Клава, когда Таня, схоронив двух близких, всё же решилась обратиться к ней и ради этого переворошила записную книжку свекрови, чтобы найти заветный адрес.
Она вспомнила старый двухэтажный дом на две семьи на окраине города, одна половина уже нежилая, во второй коротала свой век тётка Клава, знахарка, с позором выгнанная Татьяной из дома. И вот она – на её крыльце с орущим во всю глотку младенцем, таким желанным и любимым, от крика которого хочется выйти в окно.
Дверь распахнулась до того, как она постучала.
– Пришла что ли? – с порога вместо приветствия проворчала старуха. – Ну, проходи!
И тут же, в прихожей протянула руки и без спроса забрала плачущего Ярика.
– Ш-ш-ш... – зашипела на него по-змеиному и, склонившись к крошечному, искаженному криком лицу, пробормотала:
– Заря-заряница, солнцева сестрица, по полю ходила, ключи обронила, месяц видел, солнце скрало, я ключи те подобрала. Замкну ими твой роток, да и спрячу под платок. Фу-фу-фу!
Ярик громко икнул и вдруг замолчал, выпучив глазенки на трижды дунувшую ему в лицо старуху.
– Так-то, подменыш! Не всё тебе над нами, людьми, мудровать, – назидательно сказала тётка Клава и кивнула Тане. – Разувайся, в комнату пошли.
– Припозднилась ты, девонька, – упрекнула она гостью, внимательно разглядывая лежащего на руках малыша. – Не дала мне тогда подменыша отпеть, теперь самой всё делать придётся.
– Что?! О чём вы? Какой подменыш? Кто?
– Дитё твоё, – рассердилась старуха. – Что ты никак в разум не возьмёшь? Усыпили тебя, обморочили, да и подменили ребёнка.
– В больнице? – испуганно спросила Таня.
– Где родилось – там и подменили.
Татьяна недоверчиво глянула на собеседницу, а потом решительно потянулась к ребёнку, чтобы забрать обратно. Тётка Клава вдруг ткнула указательным пальцем ей в лоб и произнесла:
– Смотри! Внимательно смотри, кого ты нянчишь.
Таня растерянно замерла, вглядываясь в родное лицо спящего малыша. И вдруг испуганно отпрянула, когда сквозь младенческие черты проступило серое морщинистое личико, узкий безгубый рот, два отверстия вместо носа и запавшие белесые глаза.
– Ну, увидела наконец? – усмехнулась тётка Клава. – А теперь садись, я тебе расскажу, что делать нужно.
*
Тропинка в лесу, по которой она любила гулять, мечтая о прогулках с малышом, осень уже щедро засыпала золотом листвы. Лес таинственно шумел, успокаивая и усыпляя бдительность. Ярик сердито верещал, ёрзал в слинге, словно задался целью сбежать. Словно разгадал её намерение. Боль сдавила голову обручем, тянула вниз – лечь и отдохнуть. А ещё лучше – биться обо что-нибудь твёрдое до тех пор, пока не выбьется боль. Но Таня упрямо шагала вперёд. Слезились глаза, бледное лицо свело судорогой. Она шла почти наугад, поскальзываясь на корнях, оступаясь на неровностях, пока не подкосились ноги. Упав на колени на влажную листву, Татьяна поняла, что встать уже не сможет.
– Заткнись! – простонала она, силясь вспомнить те слова, что говорила тетка Клава, но в голове была тошнотворная мешанина.
Таня вытащила из кармана куртки пеленку и расстелила на земле. Перевела дух – как много сил, оказывается, нужно для простых действий, если кто-то не хочет, чтобы их совершали. Она стёрла ладонями слёзы, мешавшие видеть чётко. Осмотрелась. Лес вдруг затих угрюмо, с подозрением склонился к ней. Татьяна ослабила застежки на слинге, вытащила верещавшего Ярика и опустила его на пелёнку. Снова огляделась по сторонам, чувствуя себя преступницей. Дневной свет понемногу угасал, переходил в лёгкую вечернюю синеву. Золото листвы потускнело, сумрак сочился из древесных стволов, выступал из земли болотной жижей.
Таня глубоко вздохнула, собираясь с силами, и протянула дрожащие руки к ребёнку. Сердце отстукивало рваный ритм, захлёбываясь страхом и отчаянием. «Старуха наврала тебе, – шепнуло ей сомнение. – Старая ведьма просто решила поквитаться с тобой за то, что ты её выгнала. Забирай ребёнка и уезжай домой, пока не натворила ничего дурного». Таня сглотнула сухой комок, судорожно вздохнула и, переборов себя, расстегнула детский комбинезончик. Руки, несмотря на дрожь, действовали чётко: снимали и складывали одежду аккуратной стопочкой. Плачущий голый младенец скукожился на пелёнке и издал такой душераздирающий писк, что у Татьяны по телу побежали мурашки. Она крепко зажмурилась, борясь с желанием схватить малыша, закутать и крепко прижать к себе. «Мне. Нужен. Мой. Ребёнок», – мысленно сказала она себе и, не открывая глаз, наощупь достала из рюкзака нож.
– Забирайте своё, отдавайте моё, – заговорила она, стараясь не смотреть на плачущего младенца. Сердце, захлебываясь ужасом, билось в груди. – Буду бить и щипать, буду есть не давать, положу на платок, опущу в кипяток. У меня нож остер...
Она подняла нож и внезапно осеклась, поперхнулась словами. Руки дрогнули, нож едва не выскользнул из ослабевших пальцев. По лесу тревожным шелестом прошёлся порыв холодного ветра и стих возле сидящей на сырой земле Татьяны. Она оглянулась по сторонам, словно искала кого-то среди промокших древесных стволов. Лес снова умолк, затаился в ожидании. Таня остановила взгляд на ребёнке. Он уже не плакал, лишь беспомощно морщил личико. Нож тускло поблескивал в её руке. Татьяна закусила губу, отчетливо осознав, что не сможет осуществить то, о чём говорила ей тётка Клава. Слёзы отчаяния и бессилия хлынули из глаз. Она ссутулилась и какое-то время просто сидела возле Ярика, роняя соленые капли на землю.
Ветер опять всколыхнул притихший лес, прошелся по Таниной шее холодными пальцами. Она подняла голову и с надеждой оглянулась, ожидая увидеть тех, чьи взгляды давно уже ощущала озябшей кожей. Если ей так зябко, то каково же раздетому донага ребенку? Неужели им не жалко его?! Рукавом она вытерла лицо, не столько стирая слезы, сколько отгоняя нерешительность. Сделала несколько коротких интенсивных вдохов и покрепче стиснула рукоятку ножа. Мне нужен мой ребенок.
– Забирайте своё, отдавайте моё, – прошептала она срывающимся шепотом. – Буду бить... и щипать...
Ярик скорчил испуганную рожицу и жалобно запищал, будто понял, что его мать полна решимости довести задуманное до конца. Этот писк вонзился в уши тонкой спицей, рука с ножом застыла на мгновение, а потом вильнула, точно подчиняясь неведомой силе, лезвие ножа полоснуло по запястью. И ещё, и снова. Таня закричала, взмахнула рукой и вонзила нож в край пелёнки.
– Я убью его! – крикнула она в промозглый сырой лес. – Слышите? Убью этого ребёнка! Убью...
Сердитый порыв ветра качнул кроны, сорвал мокрую листву, стряхнул дождевые капли с ветвей. Пространство наполнилось голосами призраков, шепчущих что-то осуждающее.
– Верните мне моего ребёнка, – всхлипнула Таня. – Я не уйду отсюда без него!
Лес по-прежнему был пуст, но ощущение взгляда усилилось. Значит, они смотрят на неё, наблюдают. Сердце болезненно сжалось. Сейчас или никогда. Она выдернула нож.
– Эй, вы! Смотрите! Я ведь его сейчас убью!.. Сволочи вы... – всхлипнула Таня, замахиваясь, а потом с отчаянным криком опуская нож вниз. Лезвие хищно блеснуло в густых осенних сумерках.
Её тело пронзила острая боль, словно ударило током от макушки до кончиков пальцев. Таня застыла, окаменела, парализованная неведомой силой. Руки повисли плетьми. По лесу прокатился торопливый сбивчивый шепот, волной накатил на неё. Голова закружилась, кровь отхлынула от лица. Окружающие предметы расплылись перед глазами, пространство наполнилось серыми тенями, расплывчатыми и несуразными. Таня моргнула несколько раз, попыталась сконцентрироваться и рассмотреть тех, кто окружил её со всех сторон. Но серые тени не стали чётче. Они менялись, плыли в пропитанном влагой воздухе. Подползали ближе. Тянули щупальца, сотканные из серого тумана. Таня не могла пошевелиться, лишь смотрела на их вкрадчивые движения, слышала многоголосый шепот без слов. Щупальца ползли по земле, взбивая жухлую листву, прямо к лежащему на пеленке младенцу, пока не сомкнулись на его ручках и ножках. И лишь тогда Таня опомнилась, испуганно встрепенулась, осознав: сейчас эти изменчивые тени утащат ребёнка.
– Нет, нет, подождите! – крикнула она, роняя нож на землю. – Мой ребенок! Мне нужен мой ребёнок! Отдайте мне его!
Шорохи и шёпот стали громче, навязчивей, оглушая и обездвиживая. Таня не могла шелохнуться, лишь беспомощно наблюдала, как тельце ребенка внезапно изменилось: посерело, вытянулось, став неузнаваемым и несуразным. Тени сдернули его с пеленки, окутали серым туманом и унесли прочь, в промозглую мглу.
– Где мой ребёнок? – прохрипела Татьяна, стискивая кулаки. – Верните его мне!
Её голос поднялся к неподвижным кронам, затерялся среди промокших деревьев и смолк. Лес накрыло мёртвой, звенящей тишиной, в которой Таня застыла скорбным изваянием. В густой хмари осеннего вечера на влажной земле грустно белела опустевшая пелёнка.
Внезапно звуки вернулись, накатили волной, почти сбивая с ног: она услышала трепет листвы, прерывистый шум собственного дыхания, гулкий стук сердца. И плач. Приглушенный плач ребёнка. Таня встрепенулась, скидывая с плеч оцепенение, заозиралась, ища источник звука.
– Ярик? – прошептала она. – Малыш, ты где? Маленький, я здесь, я рядом!
Она неуклюже поднялась с колен, завертелась волчком на месте, и снова рухнула на колени, когда поняла, что звук доносится снизу, откуда-то из-под земли.
– Я сейчас, подожди, я найду тебя! – она поползла на четвереньках, припадая к земле в поисках источника звука. – Мама здесь, мама тебя ищет!
У коряги, торчащей из-под листвы, наметенной горкой, Таня остановилась и склонила голову на бок, а потом начала яростно раскидывать листву, подвывая от ужаса и отчаяния, опасаясь одного – что крик умолкнет в одночасье. Что она опоздает, и её ребёнок, украденный лесной нечистью и с таким трудом возвращенный, погибнет, задохнувшись под землёй. Пальцы закоченели, а крик ребёнка стал слабнуть. Отчаяние стиснуло горло стальной рукой. Она со стоном подцепила слой тяжёлой промокшей листвы и внезапно открыла бледное детское личико.
– Ярик... – прошептала она, вытаскивая тельце ребёнка, холодное и обмякшее. – Живи, пожалуйста, живи...
Дрожащими руками она расстегнула молнию на куртке и спрятала малыша, прижала к себе. Ярик тихонечко пискнул, и слёзы вновь хлынули из глаз его матери. Она сидела возле коряги, раскачиваясь из стороны в сторону, баюкая вновь обретенное дитя. Молчаливый продрогший лес с любопытством склонился над ней, окутал сумерками и туманом.
Для желающих угостить котиков вкусняшкой:
Юмани 410011638637094