До городской свалки оставалось еще километра три, но воздух в салоне «Жигулей» уже изменился. Он стал густым, тяжелым, с привкусом сладковатой гнили и горелой пластмассы. Этот запах просачивался сквозь старые уплотнители дверей, сквозь щели в полу, забивался в нос и оседал неприятной пленкой на языке.
Серега Лом вел машину молча. «Жигули» то и дело подпрыгивали на колдобинах, глушитель чиркал по земле, высекая искры, но Серега не сбавлял ход. Впереди, метрах в двадцати, маячила массивная корма фуры Сани Бороды.
Виктор смотрел в боковое стекло, но видел там только темноту и свое отражение. Лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, а у рта пролегла жесткая, глубокая складка, которой еще утром там не было. Внутри у него было странно тихо. Та ярость, что клокотала в нем у ворот коттеджа, когда они паковали этих ублюдков, перегорела, оставив после себя холодную, тяжелую окалину. Страха не было. Жалости не было. Было только четкое понимание того, что сейчас произойдет нечто непоправимое, но абсолютно необходимое. Как вырезать гангрену. Грязно, больно, страшно, но если не сделать — сгниешь целиком.
— Жуткое место, — вдруг нарушил молчание Артур. Он сидел сзади, вжавшись в угол, и нервно теребил замок на своей куртке. — Слышал, тут бомжи целые катакомбы вырыли в мусоре. Живут там поколениями, света белого не видят.
— Не только бомжи, — буркнул Митяй, проверяя зарядку на своем огромном мобильном телефоне, хотя связи здесь, в низине, не было и в помине. — Тут, Артурчик, свои законы. Тайга в черте города. Сюда менты даже днем не суются без ОМОНа. Боятся заразу подцепить или перо под ребро получить. Идеальное место, чтобы потеряться. Навсегда.
Виктор не обернулся. Ему было плевать на бомжей, а заодно и на законы. Он теперь сам закон…
Машины свернули с основной колеи и поползли вверх, на огромный, дымящийся мусорный курган. Под колесами хрустело стекло, что-то чавкало и лопалось. Свалка жила своей жизнью. Где-то в темноте, среди черных гор отходов, мерцали огоньки костров, ветер носил над землей обрывки полиэтилена, похожие на призраков, а смрад стал таким плотным, что казалось, его можно резать ножом.
Саня Борода знал, куда ехать. Он уверенно вел свой КамАЗ вглубь полигона, подальше от глаз тех, кто мог случайно оказаться у въезда, в самый центр этого гниющего амфитеатра. Туда, где горы мусора образовывали глухой «колодец», скрытый от всего мира высокими отвалами земли.
Наконец, фура глухо чихнула пневматикой, стравливая воздух, и замерла. Лом остановил «Жигули» рядом, так, чтобы фары светили в одну точку.
— Приехали, — сказал он, глуша мотор. — Конечная.
Наступила тишина. Гнетущая, ватная тишина, нарушаемая только гулом ветра в кучах металлолома да далеким, хриплым лаем одичавших собак. Виктор открыл дверь и вышел. Холодный осенний ветер, пропитанный запахом разложения, ударил в лицо, заставляя желудок сжаться в спазме. Он глубоко вдохнул, подавляя тошноту, и достал сигарету. Пальцы не дрожали. Он подошел к КамАЗу. Саня Борода уже спрыгнул с подножки кабины, поправляя телогрейку.
— Ну, — Борода кивнул на прицеп, из которого доносились приглушенные стоны и шорох. — Выгружай, ребята. Нечего им там греться.
Леха Таксист и остальные мужики, ехавшие в кузове вместе с пленниками, уже откинули запоры. Задний борт с тяжелым грохотом упал вниз, подняв облако пыли.
— На выход, уроды! — гаркнул кто-то из темноты прицепа.
Сначала вылетел один. Видимо, идти сам он не хотел или не мог, поэтому ему помогли хорошим пинком кирзового сапога. Парень кубарем скатился по деревянному настилу и шлепнулся лицом прямо в грязную жижу, смешанную с мазутом, золой и гнилыми очистками. За ним последовали остальные.
Выглядели они уже совсем не так, как час назад у коттеджа. Весь их лоск, вся бандитская спесь слетели, как шелуха. Езда в железном ящике, в полной темноте, по ухабам, в компании разъяренных дальнобойщиков, у которых к таким «пассажирам» был свой счет, даром не прошла. Одежда на них была порвана, модные кожаные куртки испачканы до неузнаваемости.
Особенно досталось двоим — тем самым, что заправляли парадом. Костяну досталось сильнее всех: лицо распухло до неузнаваемости, один глаз полностью заплыл. Леха держался за бок, скрючившись вопросительным знаком, и сплёвывал на землю при каждом вдохе.
Их сбили в кучу в перекрестном свете фар «Жигулей» и дополнительных прожекторов фуры. Они жались друг к другу, как побитые дворняги, затравленно озираясь по сторонам, щурясь от яркого света.
— В круг их, — тихо, почти шепотом скомандовал Виктор, но в тишине свалки его голос прозвучал как выстрел.
Мужики молча обступили пленников плотным кольцом. В руках у них поблескивало железо: монтировки, гаечные ключи, куски труб. Никто не улыбался, никто не улюлюкал. Не было азарта драки. Была тяжелая, мрачная решимость. Это был суд. Суровый, народный суд, где нет адвокатов, нет кодексов и нет права на апелляцию.
Виктор вышел вперед. Он двигался нарочито медленно, шаркая подошвами по мусору, вглядываясь в лица сидящих на земле. Встал напротив троицы «шестерок», которые тряслись так, что у них зуб на зуб не попадал, и этот мелкий стук был слышен даже здесь.
— Значит так, — голос Виктора звучал глухо, словно из пустой бочки. Он закурил, осветив лицо огоньком зажигалки. — Времени у нас мало. Врать не советую. Каждое слово лжи — минус один палец. Кто из вас девчонку трогал?
Трое переглянулись. Страх в их глазах был животный, первобытный. Они поняли, что их привезли сюда не пугать, не на деньги разводить. Их привезли убивать. И никто их здесь не найдет.
— Мужик, слышь! — первым не выдержал и заверещал один, самый молодой, с крашеными перьями волос, теперь слипшимися от крови и грязи. — Мы не при делах! Честно! Мы просто рядом были! Это они!
Он ткнул трясущимся пальцем, на котором блестел массивный перстень, в сторону Костяна и Лехи.
— Да, да! — тут же подхватил второй, размазывая сопли по щекам вперемешку с грязью. — Мы вообще не хотели! Костян сказал — надо ехать, мы и поехали. Они девок привезли! Двух! Одна постарше, другая совсем малая, школьница еще! Мы им говорили — не надо, статья же, беспредел! А Костян ржал только! Сказал, что ему все можно!
— Заткнись, крыса! — прохрипел Костян, сплевывая под ноги Виктору. — Я тебя достану, когда выберемся!
— Ты себе сейчас могилу выроешь, — оборвал его Серега Лом, делая тяжелый шаг вперед. Его огромная тень накрыла Костяна, как грозовая туча.
Виктор даже не повернул головы в сторону кричавшего главаря. Он продолжал сверлить взглядом «шестерок». — Дальше говори. Подробно. Кто малую трогал? По именам. Кто держал, кто раздевал?
— Костян первый пошел! — сдал главаря третий парень, падая на колени прямо в зловонную жижу и складывая руки в молебном жесте. — Он ее в комнату затащил, она орала, вырывалась, кусалась… А потом Леха…! Они сказали — «по кругу пустим, чтоб знала, кто тут хозяин». А мы не трогали, мужик, клянусь мамой, не трогали! Мы водку пили на кухне, музыку громче сделали, чтобы не слышать!
Виктор слушал. Каждое слово вбивалось в голову, как ржавый гвоздь. Он представлял свою дочь. Маленькую, хрупкую, которую он еще недавно, кажется, только вчера, водил за руку в первый класс с белыми бантами. Представлял ее ужас, ее беспомощность, ее крики, которые глушили эти стены, эта музыка, этот пьяный хохот.
Перед глазами потемнело. Мир сузился до двух фигур — Костяна и Лехи, который жался к огромной горе мусора. Виктор медленно протянул руку в сторону, не отрывая взгляда от врагов.
— Лом. Дай.
Серега, не говоря ни слова, понимая все без объяснений, вложил в его ладонь кусок рифленой арматуры. Тяжелый, холодный, шершавый от ржавчины прут длиной с полметра. Виктор взвесил его в руке. Ощущение тяжести металла немного привело его в чувство, вернуло фокус, заземлило.
Он подошел к Лехе. Тот попытался отползти, перебирая ногами по мусору, скребя руками землю.
— Мужик, погоди, давай договоримся… — затараторил он сбивчиво, глотая слова. — У меня бабки есть, на квартире лежат, доллары… Тачка моя, «бэха», забирай! Все отдам! Я ж не знал, что девка та — дочка твоя! И про то, что малолетка она, я не знал!
Виктор не ответил. Договариваться было не о чем. Он размахнулся, вложив в удар всю тяжесть своего тела, всю свою черную тоску и всю ненависть отца, который не смог защитить своего ребенка.
Удар пришелся по ногам, чуть ниже колена. Раздался сухой хруст, и тут же — пронзительный, на одной высокой ноте, визг. Леха покатился по земле, хватаясь за перебитую голень, выгибаясь дугой.
— А-а-а! Больно!
— Это тебе за Олесю, — сказал Виктор. Голос его был ровным, страшным в своем ледяном спокойствии. — За то, что она боялась.
Он перешагнул через катающегося бандита и шагнул к Костяну. Тот, несмотря на побои, оказался крепче. Или дурнее. В его заплывших глазах все еще горела злоба загнанной в угол крысы, которая готова броситься на кота.
— Ты че творишь, фраер? — прошипел Костян, пытаясь встать, опираясь на колесо. — Ты хоть знаешь, под кем мы ходим? Тебя найдут. Тебя на ремни порежут живьем. Всю твою семью вырежут, понял? Жену, дочку твою… Я до них доберусь, понял?
Это была ошибка. Роковая ошибка. Костян думал, что страх за семью остановит Виктора, но он добился обратного. Арматура со свистом рассекла воздух — прут врезался Костяну в плечо, дробя ключицу. Костян взвыл, его повело в сторону.
— Заткнись, — выдохнул Виктор.
Второй удар пришелся по ребрам, сбоку. Слышно было, как хрустнули рёбра. Костян сложился пополам, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он упал на колени, упираясь здоровой рукой в землю, хрипя и задыхаясь.
— Не надо… — просипел он, теряя гонор. — Слышь, мужик… Я пошутил…
Виктор стоял над ним, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном. Арматура в его руке слегка подрагивала, с нее капало что-то темное. Ему хотелось бить еще, стереть их с лица земли, вколотить в эту грязь, чтобы даже памяти не осталось. Чтобы они никогда, никогда больше не смогли никому причинить боль.
Костян, собрав последние силы, поднял голову. В его мутном взгляде вдруг промелькнуло что-то безумное. Он оскалился окровавленным ртом, показывая выбитые зубы: — Да пошел ты… Мои пацаны вас из-под земли достанут… Вы трупы…
Он попытался дернуться, сунуть руку за пазуху — рефлекс, который, видимо, не выбили даже в кузове. Или просто искал опору. Но рядом уже возник Леха Таксист. В руке он сжимал топор, с которым не расставался. Он не был бойцом, как Лом, и не был в такой ярости, как Виктор. Но он был дальнобойщиком, который повидал на трассе всякое, и знал: бешеную собаку не лечат.
Он не стал ждать, пока Виктор замахнется снова. Он просто шагнул вперед и коротким, привычным движением, каким колют дрова на стоянке, опустил обух топора на затылок Костяна.
Раздался глухой удар. Костян ткнулся лицом в мусор и затих мгновенно. Тело его как-то сразу обмякло, потеряло форму, став похожим на кучу старого тряпья.
— Достал, — спокойно сказал Таксист, вытирая обух о штанину Костяна. — Разговорился тут. Угрожает еще, тварь.
На свалке повисла тишина. Только ветер шелестел мусором. Леха видя это, окончательно сломался. Он забыл про сломанную ногу, забыл про свою крутизну. Он пополз назад, размазывая по лицу слезы, кровь и грязь, оставляя за собой борозду в земле.
— Не убивайте! — завыл он тоненько, по-бабьи, захлебываясь истерикой. — Я все скажу! Это не я! Это Костян! Он заставил! Я не хотел! Дяденьки, родненькие, не надо! Я жить хочу!
Он рыдал, цеплялся грязными руками за ботинки стоящих рядом мужиков, пытаясь поцеловать пыльные носки сапог. Штаны его потемнели в паху — он обмочился от животного ужаса. От его бандитского образа, от «братка» на вишневой девятке не осталось и следа. Сейчас это было просто жалкое, ничтожное существо, слизь, готовая продать кого угодно, мать родную продать, лишь бы прожить еще минуту.
Смысл бить дальше исчез. Они уже были не люди. Они были мусором, которому самое место здесь, среди гниющих отходов, среди объедков и рваного тряпья. Марать об это руки дальше не хотелось.
— Хватит, — тихо сказал Виктор.
Он разжал пальцы. Железный прут глухо ударился о землю, подняв маленькое облачко пыли. Виктор повернулся спиной к скулящему подонку и к неподвижному телу Костяна. Махнул рукой — устало, обреченно, как отгоняют назойливую муху. И медленно, ссутулившись, побрел к кабине фуры, где в темноте можно было хоть немного побыть одному, спрятаться от света фар.
Этот жест стал сигналом.
Кольцо мужиков сомкнулось. Никто ничего не кричал, не было бранных слов. Слышно было только тяжелое дыхание десятка здоровых мужиков, глухие звуки ударов и приглушенные стоны, которые быстро стихли. Толпа накинулась на них, как стая волков на подранков. Здесь была не только месть за дочь Виктора. Здесь выплескивалась вся накопившаяся годами злость работяг: злость за беспредел на дорогах, за поборы на каждом посту, за сожженные фуры, за страх, в котором эти «братки» держали город, за то, что они считали себя хозяевами жизни.
Это длилось недолго. Минуты три, не больше. Потом все стихло. Мужики расступались, тяжело дыша, вытирая пот со лбов рукавами телогреек. На куче мусора, в грязи, остались лежать пять неподвижных тел. Никто не стал щупать пульс. Никто не стал их закапывать или закидывать ветками. Свалка — организм самоочищающийся. Она все примет. К утру свалка сделает своё дело, а тяжелый бульдозер, который ровняет кучи на рассвете, завершит начатое, перемешав их с землей и отходами. Здесь пропадали люди и поважнее, и никто их никогда не находил.
Виктор стоял у переднего колеса фуры и курил вторую сигарету подряд. Руки у него мелко дрожали, но на душе было странно спокойно. Пусто. Ни радости, ни торжества, ни облегчения. Только чувство выполненного долга. Тяжелого, грязного, как могильная плита, но выполненного. Он знал, что сегодня ночью будет спать плохо, если вообще сможет уснуть. Но он знал и то, что если бы не сделал этого — не смог бы жить дальше. Он поступил так, как должен был поступить отец.
К нему подошел Саня Борода. Молча, по-отцовски хлопнул по плечу своей тяжелой, как кувалда, ладонью. — Все, Витя. Поехали. Нечего тут делать… Гнилое место.
Виктор кивнул, не глядя на него, и щелчком отправил окурок в темноту. Огонек описал дугу и погас в грязи. Мужики, не сговариваясь, полезли обратно в кузов фуры. Но теперь они двигались медленнее, тяжелее, без прежнего задора. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и тяжелый осадок. Они переговаривались вполголоса, стараясь не смотреть в сторону оставленных тел.
Митяй и Артур подошли к «Жигулям», потоптались у открытой двери, переглянулись. На их лицах читалась растерянность.
— Вить, — виновато, пряча глаза, сказал Митяй. — Мы это… С Бородой в кабине поедем. Места там хватит, на спальнике посидим. А то… ну, выпить охота, нервы успокоить, у Сани фляжка со спиртом есть.
Виктор понял. Дело было не в спирте. Им просто было страшно ехать с ним сейчас. В тесном салоне легковушки.
— Валяйте, — хрипло ответил он, даже не пытаясь их удерживать.
Фура взревела мощным дизелем, выпустив в небо столб черного дыма. Саня включил передачу, и многотонная машина, разворачиваясь, подняла тучи пыли и мусора. КамАЗ медленно пополз к выезду со свалки, его красные огни начали удаляться, растворяясь в ночи.
Виктор обошел «Жигули» и тяжело опустился на пассажирское сиденье. Дверь хлопнула, отрезая их от смрада и звуков свалки. Серега Лом молча занял место водителя. Он посмотрел на Виктора, но ничего не сказал. Только коротко кивнул, будто подтверждая что-то свое.
Лом повернул ключ зажигания. Мотор ожил привычным рокотом. «Жигули» развернулись, осветив фарами на секунду то место, где осталась лежать куча тряпья, бывшая когда-то «крутыми пацанами», и двинулись следом за фурой.
В машине было тихо. Даже печка, казалось, стала шуметь тише. Магнитолу включать никто не решался. Город вдалеке светился оранжевым заревом огней, но этот свет казался теперь чужим и холодным. Там, в городе, люди спали, любили, смотрели телевизор, ругали правительство. А здесь, в темноте, двое мужчин везли в себе тяжелую тайну, которая навсегда изменила их жизнь.
Виктор смотрел на убегающую под колеса дорогу. В голове было пусто, мысли текли лениво и вяло.
— Спасибо, Серега, — сказал он наконец, не поворачивая головы, глядя в одну точку.
Лом только крепче сжал руль, переключая передачу.
— Брось, Вить. Своих не бросаем.
Больше они не сказали ни слова до самого города. Каждый думал о своем. Серега — о том, что завтра опять в рейс, и дай бог, чтобы дорога была спокойной, без таких вот встреч. А Виктор думал о том, как завтра утром посмотрит в глаза жене и дочери. Что он им скажет? И сможет ли когда-нибудь забыть то, что сделал? Но где-то в глубине души он знал точно: если бы пришлось повторить — он бы повторил. Не задумываясь. Ради дочери он сжег бы этот мир дотла…