- Горько, молодые! Горько! Счастья в ваш дом!
В деревне Ольховке, что притулилась меж синих холмов и бескрайних полей, осенью пела и плясала свадьба.
Сразу после свадьбы молодая жена с немногочисленными пожитками перебралась в мужнин дом. Домик их, низенький, с двумя оконцами на улицу и резным коньком на крыше, стоял на самом краю деревни, упираясь огородом в густой смешанный лес.
Лизавета работала дояркой на ферме, а Степан — трактористом в колхозе «Заря». Жили небогато, но не бедствовали: свой огород, корова, куры. Через год после свадьбы родилась у них дочка, Веруня. Молодой отец вроде бы и рад был, целовал крохотные пальчики, но в душе всё о сыне мечтал. Степан представлял, как будет учить наследника управлять трактором, как будут вместе рыбачить на тихой речке Простокше, как передаст ему дом и хозяйство.
Через два года Лизавета, вернувшись с фермы бледная и уставшая, тихо сказала мужу за ужином:
— Степа, я, кажется, ребёночка жду. Худо мне что-то третий день.
Степан замер с ложкой в руке. Потом лицо его озарила широкая улыбка. Он вскочил, обнял жену, закружил по кухне.
— Ну, вот! Вот и отлично! Теперь-то уж точно сынок будет! Наследник! — радостно потирал он крупные, в мозолях, ладони. – А то мужики у меня постоянно спрашивают – когда же, когда у тебя сын будет? У всех сыновья есть, только у меня да у Кольки Жукова нет.
Природа будто радовалась вместе с ними. Золотая осень стояла над Ольховкой, клёны горели багрянцем, воздух был прозрачен и сладок от запаха прелых листьев и дыма. Но радость была недолгой. За два месяца до родов Лизавета сильно простудилась, возвращаясь с дальнего луга под холодным весенним дождём. Температура подскочила под сорок, четыре дня она металась в бреду, роды начались раньше времени.
Долгожданный мальчонка родился живой, но такой слабенький, что его крик был похож на писк заблудившегося мышонка. Он прожил чуть больше суток и тихо угас на руках безутешной матери.
Годы шли, медленно и тяжко, как телега по весенней грязи. Лизавета и рада была бы подарить мужу сына, но беременность больше не наступала. Восемь лет уже исполнилось Вере. С детства родители приучали её к труду: принести воды и еды родителям, когда они работали в поле, присмотреть за цыплятами, прополоть грядки. Много чего девочка умела делать маленькими, но ловкими руками.
По вечерам, сидя на завалинке с самокруткой, Степан с тоской наблюдал, как соседские мальчишки гоняют по деревенской улице в футбол, кричат, плещутся в местной речке.
— Ох, чем же я небеса прогневал? — часто причитал он, глядя на громогласных соседских пацанят. — Чем наследника не заслужил? У Мироновых аж шестеро пацанов – вот, где счастье! А у нас одна девчонка.
— Степан, да что ты, — вздыхала Лизавета, отрываясь от вязания. — Веруня наша — золото. Помощница.
— Помощница… — бурчал муж. — А кто фамилию Горшковых продолжит? Кто дом после нас примет? Девка замуж уйдёт — и конец.
Спустя год с небольшим, когда за окном бушевала мартовская метель, Лизавета, перебирая картошку в погребе, почувствовала знакомое подташнивание. Сердце ёкнуло от надежды. Новость она сообщила мужу только через неделю, когда сомнений не осталось. Степан остолбенел, потом схватил жену в охапку и стал целовать в щёки – такие приступы нежности были для него крайне редки.
— Сынок! Долгожданный сыночек! Я знаю, чувствую! — твердил он, и в глазах его стояли слёзы.
С того дня Степан стал другим. Его забота не знала границ. Он не позволял жене никакой тяжёлой работы, сам бегал на ферму отпросить её пораньше, по вечерам растирал жене уставшие ноги. Лизавета, измученная годами молчаливого упрёка, расцветала от этой нежности, хотя в глубине души тревожилась: а вдруг снова девочка? А вдруг… Она гнала прочь дурные мысли. Степан же думал только об одном: «Только бы сыночек. Только бы здоровеньким и крепеньким родился».
Он стал строже к Вере, будто готовя её к новой роли.
— Веруня, помоги маме, приберись в доме, — говорил он, когда та садилась за уроки.
— Пап, мне же задали много, контрольная завтра…
— Вера, маме помогать надо. Ей отдых показан, беречь ей себя нужно, — его голос звучал не терпящим возражений.
— Что, мамочка заболела? — пугалась девочка.
— Степан, ну что ты в самом деле? — вмешивалась Лизавета, вытирая руки о фартук. — Пусть дочка учится. Я хорошо себя чувствую, сама справлюсь.
— Делай, как знаешь… — отмахивался Степан, но взгляд его был суров. — Главное, сыночка мне здорового роди.
Радости его не было предела, когда в жаркий июльский день родился мальчик. Лизавета, измождённая, но счастливая, приложила сына к груди, представляя, как счастлив и горд будет муж.
— Степаном будет! Степан Степанович Горшков! — постановил он, беря впервые сынишку на руки.
С этого момента вселенная семьи Горшковых сместилась. Её центром стал маленький Стёпка. Внимание, забота — всё было для него. А на Веру с появлением брата свалилась лавина новых обязанностей: пелёнки постирать в корыте на речке, кашку сварить, покачать люльку, убаюкать. Делала она это умело, но с каменным лицом, забота о новорождённом брате не доставляла ей удовольствия. Вере хотелось побегать на улице, поиграть с подругами. Обида копилась тихо, как дождевая вода в старой бочке.
— Ты взрослая уже почти, дочка, — говорил отец, когда она робко просила купить ей красивую куколку, как у подружки. — Ну, в какие куклы тебе играть? Десять годков уже тебе стукнуло! Не успеешь оглянуться — уже невеста! Вот Стёпке игрушки-погремушки нужны, он же маленький.
В пятнадцать Вера окончила восемь классов и уехала в райцентр, поступив в училище на повара. Родители сильно деньгами не помогали. Лишних копеек в семье не водилось, а Стёпка то новых игрушек просил, то конфет. Ему не отказывали. Он рос капризным и избалованным, зная, что слёзы и топанье ногой — верный способ добиться своего. Отец смотрел на него и душа пела: вот он – наследник, коренастый, белокурый – вылитый дед. Да и с характером!
В восемнадцать Вера окончила училище и вышла замуж за парня из райцентра, слесаря Виктора. Так и осталась в городе. Через год родила дочку, Оленьку. Хлопоты, маленький ребёнок, своя семья — в деревню она приезжала всё реже. Изредка родители наведывались к ней со Стёпкой, подросшим, крепким мальчуганом.
— Виктор, ты её проси, чтобы сына тебе родила! — всегда, при прощании, наставлял зятя Степан. — Мужику без сына — как без рук.
Прошли годы. Вера родила вторую дочку, Катюшу, а Стёпа, окончив восемь классов, заявил за ужином:
— Ма, па, я в город поеду. В училище, на слесаря.
— Далось тебе это училище, — нахмурился отец, откладывая ложку. — Что, в деревне работы нет? Земля кормить всегда будет. Я тебя своему делу научу – трактористом будешь, хозяйство вместе вести станем.
— Нет, не хочу я в деревне, — буркнул сын, играя хлебным мякишем. — Вон, Верка в городе живёт, пристроилась, а я чем хуже? Скучно тут.
Поступил Стёпа с трудом, заселился в общежитие. Лизавета, набрав корзину гостинцев, поехала проведать сыночка и ахнула: стены в его комнате на три человека были покрыты чёрной плесенью, от сырости пахло гнилью.
— Нет, здесь жить нельзя, здоровье загубишь, — постановила она, сжимая в руках корзину. — Не переживай, сыночек, что-нибудь придумаем. Поедем-ка мы с тобой к Вере.
Просьба матери поставила Веру в тупик. Они сидели в тесной комнатке «хрущёвки».
— Мам, я не могу взять Стёпу к себе, ты же прекрасно понимаешь, — тихо сказала Вера, глядя в пол. — Это не моя квартира, а родителей Виктора, они здесь прописаны. Они люди строгие, негостеприимные. Я даже просить не стану, и так знаю, что они будут против.
— Вот как, дочка? — голос Лизаветы задрожал от обиды. — Для родного брата места пожалела? Ему много не надо — только кровать поставить в угол.
— Мама, ты меня слышишь? — Вера подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Это не моя квартира! В свою квартиру я бы с удовольствием забрала брата, но эта квартира – не МОЯ, я здесь не хозяйка!
— А ты хоть видела, в каких условиях предстоит Стёпке жить в общежитии? Сплошная плесень, сырость… Не жаль тебе брата? Здоровье его не жаль?
— Мама, я жила в этом же общежитии, — перебила её Вера, и голос её вдруг стал твёрдым. — В такой же плесневой комнате. Три года. Только ты за эти три года ни разу не поинтересовалась, в каких я условиях живу. Ни разу не приехала. Пирожков мне не привозила.
Лизавета замолчала, её лицо побледнело. Она отвернулась.
— Пойдём, сынок… — сказала мать глухо. — Не думала я, дочка, что ты станешь такой. Ишь, городская! О своей семье забыть решила? Родные люди должны друг другу помогать. Всегда! — с ледяным укором посмотрела она на Веру и вышла, не попрощавшись.
— Что-то вы мне не очень помогали, - крикнула вслед Вера. – Всё только Стёпке!
Весь тот день Лизавета с сыном бродила по городу, читая расплывшиеся от дождя объявления на столбах и заборах. К вечеру, вымотанные, нашли комнату в старом доме с высокими потолками. Сдавала её худосочная старушка, Аграфена Петровна.
— Ты, добрый молодец, только дружков сюда своих не води, — сказала она, принимая деньги и пряча их куда-то в складки тёмного платья. — И не шуми сильно. Выставлю сразу, без разговоров.
— Да что вы, помилуйте, какие дружки? — всплеснула руками Лизавета. — Стёпка у меня тихий, хороший мальчик. Тем более, деревенский он, в городе никого не знает.
— Ну, это он сейчас не знает, — хмыкнула старушка. — А как учёба начнётся — познакомится. И начнётся!
Стёпа всё время молчал, привык, что за него всё решит и всё скажет мама.
Родители часто наведывались к сыну. Лизавета привозила целые корзины еды: пироги с капустой и яйцом, запечённую курицу, соленья. Учился Стёпа без энтузиазма, лениво. Учился только потому, что возвращаться в деревню не хотелось категорически. Городская вольница манила его больше, чем родительский дом и бесконечные поля.
Окончил он училище еле-еле, получил корочки слесаря, но на работу не спешил.
— Ма, па, какой смысл сейчас работу искать? — рассуждал он, лёжа на диване в родительском доме, куда вернулся после учёбы. — Мне скоро 18, на службу меня заберут.
— Ох! – всплеснула руками мать. – Как же мы без тебя два года будем, сыночек?
— Ничего, вернётся настоящим мужиком! – сжал кулаки отец.
— Не, я служить не хочу, - поморщился Стёпа. – Уж лучше работать. Но сейчас я устраиваться не буду, нет…
— Правильно, сынок, — тут же поддержал отец. — Отдохни немножко, сил перед службой наберись. Что мы тебя, единственного сыночка, не прокормим?
— Ох, конечно же прокормим, — запричитала мать. — Оставайся дома.
Степан-старший тяжело вздохнул, глядя в окно на покосившийся сарай. Он надеялся, что сын поможет ему: забор новый поставить, крышу перекрыть. Но Стёпа не планировал себя утруждать, спал до полудня, потом не спеша ел и уходил гулять, а вечером, плотно поужинав, отправлялся в соседнее село на танцы. Возвращался за полночь.
Однажды, когда сын в очередной раз проспал всё утро, Степан не выдержал.
— Ты до каких пор отлёживаться будешь? — рявкнул он, входя в горницу. — Мы с матерью на тебя пашем, а ты, как барин… Завтра за сарай приниматься будем!
Но тут, как тень, возникла Лизавета.
— Степан, что ты в самом деле? Неужели тебе сыночка нашего не жалко? Ему скоро два года службу тянуть. Пусть погуляет мальчик, годы молодые не вернёшь, а ты прицепился, как клещ, со своим сараем. Попроси кого-нибудь из соседских мужиков помочь.
— Так помощникам платить надо, никто бесплатно работать не будет, — вспылил Степан. — А у нас что, деньги лишние?
— Ничего, найдём, — успокаивала его жена. — Скоро малина пойдёт, в лесу урожай нынче богатый. Наберу ягод, поеду в город – продам. Заплатим мы за сарай.
— Заплатить-то, может, и заплатим, но мужики ведь спрашивать станут – почему же сынок не помогает? Взрослый уже…
— Не их это дело! А если и станут спрашивать, так скажи, как есть: отдыхает он перед службой, сил набирается.
— Ладно, будь по-твоему, — махнул рукой Степан. — Но думается мне, что уж слишком мы Стёпку балуем, бережём его, как красную девицу…
— А как же иначе? — улыбалась Лизавета, поправляя на столе скатерть. — Единственный сыночек, мы его так ждали. Ты сам у меня сколько лет сына просил…
Через два месяца Стёпу провожали на службу, мать провожала его громкими рыданиями, в уголках глаз отца тоже притаились слезинки. Вера на проводы не приехала, младшая дочка у неё в то время приболела. Родители возмущались: как это – не приехать к родному брату на проводы? На два года всё-таки покидает родные края.