Петр сдержал слово. На следующий день, после того как они закончили конопатить последнюю стену бани, Петр вымыл руки у уличного рукомойника, отряхнулся и, проходя мимо Марии, коротко сказал.
– Пойдем.
Повёл ее в дом, остановился у прикрытой двери в комнату его матери. Мария почувствовала, как сердце замерло. Эта комната была для неё священным, неприкасаемым местом, где время остановилось три месяца назад.
Петр толкнул дверь. И Мария увидела…
Комната преобразилась. Фотографии и корзинку с клубками Петр убрал на комод. А в центре комнаты у самого окна, чтобы падал свет, стоял Он - ткацкий станок. Не груда старого дерева, а собранный, цельный, мощный. Темный дуб сиял от полировки, металлические части блестели.
В центре комнаты крепкий деревянный стол, на котором удобно раскладывать ткани и нитки. И рядом со столом, как королева на троне, стояла швейная машинка «Зингер», накрытая теперь новым, сшитым из остатков ситца чехлом.
– Под твои дела, – сказал Петр, его голос прозвучал негромко, но в тишине комнаты отозвался гулко. – Будет твоя мастерская.
Он сказал это просто, как констатируют факт: «Завтра дождь» или «Картошка взошла». Но для Марии эти слова были подобны грому. Перед глазами мелькнуло лицо Василия, кривящееся в презрительной гримасе "Делом займись!" А вот он, Петр, дело ей предоставил. Не отнял, а дал.
На глаза накатила пелена слез, и Мария инстинктивно схватилась за косяк двери. Целую комнату под ее дела! Под ее «безделицу», за которую Василий мог и подзатыльник дать. Здесь, в этом доме, её тихое, стыдливое увлечение не просто терпели – ему выделили пространство. Его признали, узаконили.
Это было признание. Признание её как личности, как мастерицы, той, чьи руки могут создавать не только щи и творог, но и красоту.
Мария не могла вымолвить ни слова. Она смогла только кивнуть, сжав кулаки, чтобы не разрыдаться здесь, на пороге. Петр, видя её состояние, что-то буркнул про «ну, смотри» и вышел, оставив ее одну.
Мария осторожно, как в храм, вошла внутрь. Подошла к станку. Провела ладонью по гладкой, прохладной деревянной балке-навою. Коснулась тяжелого челнока. Её пальцы сами вспомнили движения, которым учила когда-то бабушка, давным-давно. Здесь, в этой комнате, пахло теперь не только прошлым, но и будущим. Деревом, лаком, маслом для механизмов и… возможностями.
***
Платье лежало на столе, готовое. Гладкий васильковый сатин с белым горошком мягко светился в свете лампы. Мария долго не решалась. Она погасила лампу, оставив только тонкий луч света из-под двери сеней, и в этой полутьме, будто делая что-то запретное, надела его.
Ткань была прохладной и шелковистой. Платье село хорошо – простое, без украшений, с небольшим поясом. Она не шила ничего нового для себя лет десять. И вот теперь стояла, босая, в центре комнаты, боясь подойти к трюмо.
«На кого я похожа? – пронеслось в голове. – Как Зина в своём крепдешине?» Нет, конечно, нет. Она никогда не будет такой. Но разве она шьёт это для того, чтобы быть как Зина? Она шьёт это для себя. Для Петра. Чтобы он видел её не только в засаленном рабочем халате и выцветшей юбке.
Сделав глубокий вдох, она подошла к трюмо. В тёмном стекле сначала мелькнул лишь неясный светлый силуэт. А потом она увидела себя.
В зеркале смотрела на неё незнакомая женщина. Высокая (она всегда сутулилась, а сейчас расправила плечи), полная, но не бесформенная. Мягкие складки ткани под грудью и от линии талии вниз обрисовывали плавные, женственные изгибы. Васильковый цвет, который она раньше считала слишком ярким, делал её кожу не болезненно-бледной, а фарфоровой, а веснушки на переносице казались теперь не пятнышками, а золотистыми искорками.
Она медленно подняла руку, поправила выбившуюся прядь. Волосы, всегда собранные в тугой узел, она сегодня, перед сном, расплела. Они лежали на плечах, почти белые в свете луны, и это было так непривычно и так красиво.
Больше всего её поразили глаза. Сейчас в полутьме они казались огромными и тёмными. А когда она наклонилась к окну, в них отразились две крошечные, живые искорки.
Мария смотрела на себя долго, изучая новым взглядом. «Разве это я?» Она не знала, красива ли она. Это не имело значения. Важно было то, что она нравилась себе. В этом отражении не было стыда.
Из-за стены послышался сонный кашель Петра. Мария вздрогнула, будто пойманная на месте преступления. Быстро, почти срывая, сняла платье, аккуратно сложила его и убрала в шкаф.
Ложась в постель, она всё ещё чувствовала на коже призрачное прикосновение прохладного сатина. И в душе у неё, вместо прежней пустоты или тревоги, жила та женщина из зеркала. Та, что смотрела на неё спокойными, светящимися изнутри глазами. И как выдастся случай, думала Мария, засыпая, она наденет это платье для него. И пусть все видят.
***
Жизнь, меж тем, не стояла на месте. На дворе бушевал июнь. Самое пышное, самое щедрое время. Работы в огороде прибавилось. Но это была уже не каторжная обязанность, а радостные хлопоты.
Петр еще в начале июня провел от колодца длинный шланг с насосом – настоящий водопровод. С утра Мария набирала полные бочки воды, чтобы прогрелась за день, а вечером, после работы, Петри и Мария выходили в огород вместе. Петр перекидывал насос в бочки, открывал кран, и теплая, искрящаяся на закатном солнце вода с шипением устремлялась по земляным бороздкам. Мария шла следом, поправляя шланг, направляя струю под корень каждого растения. Земля, нагретая за день, с жадным шепотом впитывала влагу, и от нее поднимался ни с чем не сравнимый запах – политой земли, запах жизни.
Они обходили свои владения, и Мария чувствовала себя королевой, проверяющей войска. Вот морковь – тонкие, ажурные метелочки ее ботвы уже сомкнулись в ровные рядки. Рядом – свекла, ее листья, толстые и бархатистые, с малиновыми прожилками, лежали на земле роскошными розетками. В парнике из старых рам буйствовали помидоры – обильно цвели желтыми звездочками-цветами, обещая к концу лета тяжелые, алые гроздья. На двух старых яблонях среди темно-зеленой листвы, как бусины, висели мелкие, твердые, еще совсем зеленые яблочки. Каждый вечер они становились чуть больше, чуть круглее.
Это ощущение – полноты жизни – наполняло Марию до краев. Тепло летнего вечера, запах мокрой земли и зелени, плеск воды, тяжелая, приятная усталость в мышцах и… его молчаливое присутствие рядом. Петр тоже смотрел на грядки, иногда поправлял шланг, и в его глазах, обычно таких суровых, она ловила то же, что и у нее – глубокое удовлетворение.
Один раз, поправляя шланг, его рука коснулась её мокрой руки. Никто не отдернул. Прошла секунда, и он двинулся дальше, но в месте прикосновения еще долго стучало тепло.
Они не говорили о счастье. Они его делали. Вместе. Каждый вечер, поливая будущий урожай.
***
Именно в один из таких золотых июньских вечеров к калитке осторожно постучалась соседка, тетя Галя. Женщина лет пятидесяти, всегда озабоченная и суетливая.
– Маша, дорогая, – начала она, виновато поглядывая на Петра, копавшегося у теплицы. – У меня к тебе дело… Дочка-то моя, Любка, замуж выходит. Осенью свадьба.
– Поздравляю, тетя Галя, – улыбнулась Мария, вытирая мокрые руки о фартук.
– Спасибо, милая. Да вот беда-то… Приданое собираем, а свадебного рушника нет. Раньше бабки вышивали, а нынче кто ж умеет? Я уж по всему селу спрашивала. И тут вспомнила… Говорят, ты, Маша, мастерица. Руки золотые. Мне Матвей-скотник хвалился, как ты ему зимой носки с узором связала. Говорит, даже жалко их просто так надевать. Видела я те носки – красотища! И еще он сказал, что ты вышиваешь. Не выручишь ли? Я и ткань дам, и нитки куплю. Заплачу, как скажешь…
Мария почувствовала, как земля уходит из-под ног. Рушник! Не просто тряпица, а свадебный обрядовый предмет. На нем молодым руки свяжут, через него жених невесту в дом переведет. На нем должна быть не просто вышивка, а оберег. Сложнейшие узоры: древо жизни, птицы-павы, знаки солнца и земли. Малейшая ошибка – и всё - насмешки. Да и сглазить недолго.
Паника, холодная и липкая, подступила к сердцу. Мария хотела отказаться. Сказать, что не умеет, не справится. Но тетя Галя смотрела на нее такими полными надежды, почти умоляющими глазами. И в голове Марии пронеслось: это первый раз, когда ее труд кому-то по-настоящему нужен. Не для себя, для другого. Для большого, важного события.
Краем глаза она увидела, что Петр перестал копаться у теплицы и, прислонившись к косяку, слушает, не вмешиваясь. Его присутствие придавало сил, и она услышала свой голос, тихий, но твердый:
– Хорошо, тетя Галя. Попробую. Приносите ткань. Льняную, крепкую. И нитки мулине… красные, в основном. Да еще зеленые и синих немного.
Соседка просияла, закивала, засуетилась и, осыпая благодарностями, удалилась. Мария стояла, опершись о штакетник, и слушала, как звенит комариный рой. Она согласилась. Что же она наделала?
Вечером, убравшись на кухне, Мария пошла в свою мастерскую. Села на табурет перед пустым пока станком, положила руки на гладкое дерево. Паника отступала, сменяясь другим чувством – ответственностью и странным, нервным азартом. Она достала из шкафа старую тетрадь в клетку – свой «альбом» узоров, который вела с детства, срисовывая орнаменты со старых рушников и из книг по народному искусству. Листала пожелтевшие страницы: древо жизни, птицы-павы, геометрические знаки поля и плодородия.
Листая страницы, её пальцы остановились на самом первом, детском рисунке – коряво нарисованном цветке с семью лепестками, обведенном по контуру кривыми крестиками. Тогда, в детстве не книги стали ее первыми учителями. Первым учителем была бабушка Фёкла. Она жила с ними, в маленькой, темноватой горенке за печкой. Бабушка почти не выходила со двора, ее согнутые артритом пальцы уже не могли держать тяжелое ведро или вилы. Но её руки помнили другое дело. Когда маленькая Маша, девяти лет от роду, справлялась с поручениями матери (присмотреть за младшими, подоить корову, принести воды), кралась в бабушкину горенку, там начиналось волшебство.
Бабушка сажала ее рядом на сундук и в ее жилистых, теплых руках лежали спицы или крючок.
– Гляди, внучка, – шептала она хриплым, тихим голосом, будто делясь великой тайной. – Воздушная петля. А теперь – столбик. Вот так, крючок подхватывает ниточку и вытягивает её на свет... Видишь, как солнышко на ней играет? Это оно нитку золотит для нашего узора.
А потом был ткацкий станок. Не такой большой, как у Петровой матери, а маленький, настольный, грубый, сколоченный еще дедом. Бабушка сажала Машу перед ним, сама становилась сзади, обнимая ее своими костлявыми руками, и вкладывала в ее ладошки деревянный челнок.
– Вести его надо ровно, без суеты, – нашептывала бабушка Маше в макушку. – Как по речке лодочку. Тыц-тыц-скр-ш-ш-ш. Слышишь, как разговаривает? Это он сказку ткет. Про наш дом, про поле, про речку. Каждый раз – новую.
И Маша верила. В темной горенке, пропахшей шерстью и яблоками, под мерный стук челнока рождался порядок, красота, смысл. Бабушкины руки, такие же шершавые от трудовой жизни, как у матери, здесь не рубили, не тянули, не сжимались в кулак. Они творили. И учили творить ее. Это было сокровенное знание, переданное шепотом, вне очереди «больших дел». Знание о том, что кроме тяжкого труда выживания, есть еще и труд созидания красоты. Дело для души.
«Машка, опять у бабушки прячешься? Лучше делом займись!» – этот окрик матери, доносившийся из сеней, обрывал волшебство. Маша вздрагивала, а бабушка лишь грустно качала головой и прикрывала станок половичком. «Иди, внучка, иди. Наше дело подождет. Оно терпеливое».
И её дело подождало. Пряталось долгие годы в сундуке ее памяти, под слоем страха, усталости и чужих насмешек. И вот теперь, в этой тихой, светлой комнате, подаренной ей молчаливым мужем, её дело снова вышло на свет. Так же терпеливо, как когда-то говорила бабушка Фекла. «Тыц-тыц-скр-ш-ш-ш».
Мария прижала ладонь к гладкой деревянной балке станка Петровой матери. Бабушкин станок был другим, меньше, беднее. Но песня у них была одна. И теперь она, Мария, стала звеном в этой цепочке. От бабушки Фёклы – к ней. А от нее, может быть, – к другим девочкам. Жаль, у неё нет дочки, которая когда-нибудь смогла бы играть под этим станком...
***
Мария уже видела, как будет работать над рушником. Сначала подготовит ткань, промоет, погладит. Потом нанесет узор тонким, едва заметным карандашом. Будет вышивать гладью и крестиком, самые важные места – швом «роспись», чтобы с двух сторон одинаково было. Будет сидеть здесь, в мастерской, вечерами, после всех дел. Петр, наверное, будет читать в своей комнате или чинить что-нибудь. А здесь будет тихо, и только игла будет поскрипывать, входя в плотное полотно.
Она подняла глаза и посмотрела из окна мастерской. Во дворе, под уже темнеющим небом, маячила высокая фигура Петра. Он что-то проверял у новой бани. Ее муж. Человек, который подарил ей не только крышу, но и вот эту комнату. Который молча поливал с ней грядки и в чьем присутствии она чувствовала себя не служанкой, а хозяйкой и… женщиной.
Она прижала к груди тетрадь с узорами. Страх еще шевелился где-то глубоко, но его уже перекрывало что-то большее – желание сделать. Сделать красиво. Сделать правильно. Чтобы тетя Галя и ее Люба были довольны. Чтобы Петр, когда увидит, мог бы… что? Удивиться? Оценить? Возможно, просто молча кивнуть, как он это делал, когда брал добавку щей. Но для нее и этого кивка будет достаточно.
Она встала, погасила лампу и вышла из мастерской, тихо прикрыв дверь. Комната ждала. И её дело еще немного подождет…
Первая глава здесь. В конце каждой главы есть ссылка на следующую, так что читать легко)
Как купить и прочитать мои книги смотрите здесь