Туман стелился по земле, как пар над остывающей печкой. Василий Крючков вцепился в баранку полуторки, всматриваясь в серую пелену. Стрелка бензометра дрожала на красной отметке — горючего оставалось в обрез.
«Только бы довезти», — думал он, ощупывая в кармане красноармейскую книжку. В ней — фото жены Лизы и дочки Машеньки, которым он обещал вернуться.
Машина тряслась по разбитой дороге, будто пьяная. Старые карты не совпадали с реальностью: где‑то были воронки, где‑то — поваленные деревья. Вчера ещё знакомый маршрут превратился в лабиринт без выхода.
— Чёрт бы побрал эти туманы, — пробормотал Василий, вытирая пот со лба.
Он ехал уже третий час, когда туман начал рассеиваться. Впереди — тишина. Слишком тихая. Ни наших, ни немцев, ни даже птиц. Только скрип рессор и его собственное дыхание, рваное, будто после бега.
Василий притормозил у рощи, вылез из кабины. Ноги дрожали. Он достал флягу, сделал глоток — вода отдавала железом и страхом.
Вдалеке виднелись силуэты. Танки. Не наши. Тёмно‑серые, с чёрными крестами. Рядом — палатки, кухни, солдаты в мундирах цвета фельдграу. Один курил, другой чистил автомат, третий наливал что‑то из котелка.
«Проехать? Развернуться? Спрятаться?» — мысли метались, как мыши в ловушке.
Полуторка стояла как на ладони. Любой взгляд в её сторону — и всё.
Он решил не дёргаться. Включил первую передачу, медленно тронулся вперёд — будто так и надо. Руки на руле, взгляд прямо, лицо спокойное. Внутри — ледяной ком.
Часы на запястье тикали слишком громко. Он считал: «Раз… два… три…» — будто отсчитывал последние секунды.
Метров через пятьдесят — шлагбаум. Двое часовых, автоматы на груди. Один поднял руку.
Василий остановился, вытер ладонью лоб, потянулся к документам. В кармане — красноармейская книжка, путевой лист, пачка писем от жены и дочки. Фотографию он предусмотрительно спрятал под подкладку фуражки.
Часовой подошёл, что‑то спросил по‑немецки. Голос ровный, но в глазах — настороженность.
— Was ist das?
Василий пожал плечами, показал на ухо — «не понимаю». Он сознательно выбрал образ «русского крестьянина» — мирного жителя, не военного. Никаких резких движений, никакой паники — только растерянность и простота.
Солдат нахмурился, махнул автоматом: «Aussteigen!»
Крючков вылез, стараясь не торопиться. Сердце стучало в висках, отдаваясь в пальцах, сжимавших край шинели. Он чувствовал, как пот стекает по спине, как дрожит колено.
Второй часовой заглянул в кузов. Там — ящики с патронами, аккуратно уложенные, под брезентом.
Василий улыбнулся, развёл руками:
— Essen. Brot. Salz.
Он не стал выдумывать сложных легенд. Простая, общепонятная фраза о еде звучала убедительно: так мог говорить человек без военного опыта, не знающий тонкостей немецкого.
Первый часовой хмыкнул, толкнул напарника:
— Russischer Bauer. Wahrscheinlich aus dem Dorf.
Они заговорили между собой. Василий уловил лишь обрывки: «…hungrig… schnell…»
«Голодные, — мелькнуло в голове. — Может, сработает».
Он достал из кармана горсть сухарей — остатки завтрака. Протянул часовым.
— Brot. Für Sie.
Один солдат взял сухарь, понюхал, усмехнулся. Второй кивнул, махнул рукой: «Fahr weiter!»
Это была не случайность, а точный расчёт. Василий понимал: в немецком тылу царила рутина, солдаты ждали подвоза еды, местность считалась относительно безопасной. Его образ соответствовал ожиданиям часовых, поведение не вызывало подозрений, а жест с сухарями снял напряжение.
Василий сел в кабину, медленно развернул машину. Полуторка тронулась. Он не смел оглянуться, пока не скрылся за деревьями.
Только там, в тени леса, он остановил грузовик, вытер пот со лба и закурил. Руки дрожали. Спичка погасла на третьей попытке. Наконец, затянулся, выдохнул дым.
— Живой, — прошептал он. — Пока живой.
Через час он вышел к нашим позициям. Навстречу — патруль. Сержант в замасленной шинели вскинул автомат:
— Ты откуда?! Тут же минное поле!
— Да я… — Василий затянулся, выдохнул дым. — Заблудился. Туман, дороги нет…
Сержант осмотрел машину, заглянул в кузов, потом на водителя:
— Живой?
— Ага.
— Ну и ладно. Пошли, доложишься.
По дороге сержант спросил:
— Видел их?
— Видел, — коротко ответил Василий. — Танки, палатки. Солдаты… обычные.
— Обычные? — сержант усмехнулся. — Они не обычные. Они — враги.
В штабе капитан разведки долго смотрел на Крючкова, листал его документы, потом спросил:
— Что видел? Подробно.
Василий рассказал: расположение танков, палатки, кухни, дорогу к лесу. Описал шлагбаум, часовых, их поведение. Капитан записывал, кивал.
— Хорошо. Очень хорошо. А как вышел?
— Так… — Василий помялся. — Сказал, что хлеб везу. Они и пропустили.
Капитан усмехнулся:
— Значит, не только везение, но и голова.
Он развернул карту, ткнул карандашом в точку:
— Вот здесь — их склад. Ты его видел?
— Нет, — покачал головой Василий. — Но слышал гул моторов. Где‑то за лесом.
Капитан отметил место крестиком, кивнул:
— Завтра ударим. Твои сведения пригодятся.
Вечером Василий сидел у костра, чинил проколотое колесо. Рядом — бойцы: кто‑то играл на гармошке, кто‑то писал письмо, кто‑то спал, свернувшись калачиком.
К нему подошёл лейтенант, протянул флягу:
— На, выпей. За то, что живой.
— Спасибо, — Василий глотнул, закашлялся. — Крепкое.
— Как в тылу у них?
— Тихо. Слишком тихо. Как будто война — не там.
Лейтенант кивнул, сел рядом:
— Это хуже, чем шум. Но ты молодец. Мы завтра туда ударим. Твои сведения — ключ.
Василий молча кивнул. Он думал о том, как завтра эти танки будут гореть. И о том, что его полуторка снова повезёт боеприпасы — только уже по другой дороге.
Рядом кто‑то затянул песню:
«Эх, дороги, пыль да туман…»
Бойцы подхватили. Голоса сливались в один — тихий, но твёрдый.
Лейтенант спросил:
— А ты почему не поёшь?
— Не умею, — улыбнулся Василий. — Да и голос сорвал.
— Главное — сердце. Оно поёт.
Ночью Василий не спал. Лежал у костра, смотрел на звёзды. Вспоминал дом: печь, пахнущую пирогами, смех Машеньки, глаза Лизы — тёплые, как этот огонь.
«Если бы я не соврал? — думал он. — Если бы сказал правду? Сколько бы ещё бойцов погибло без этих патронов?»
Но ответа не было. Была только дорога — та, что вела вперёд, несмотря на страх, на туман, на смерть.
Утром он завёл полуторку. Машина чихнула, потом заработала ровно.
— Поехали, — сказал Василий, трогая с места.
За спиной — костёр, товарищи, тишина перед рассветом. Впереди — дорога, которую он должен пройти до конца.
История про молодую девушку врача, которая поехала работать в деревню здесь.