Глава 6. Текст, который пишет себя
Швейцарские Альпы. Секретный бункер. Шесть недель после Валетты.
Бункер построили в шестидесятых — на случай ядерной войны, которая так и не случилась.
Теперь он служил другой цели: прятать тех, кого мир хотел забыть. Или тех, кто хотел забыть мир.
Лейла не знала, к какой категории относится она.
Комплекс располагался в толще горы, в трёх часах езды от Женевы. Бетонные стены, три метра толщиной. Системы жизнеобеспечения, способные работать автономно годами. Ни окон, ни связи с внешним миром — только защищённая линия, по которой раз в сутки приходили новости.
Новости были одинаковыми каждый день: мир в шоке, и никто не знает, что делать.
Валетта стала первой катастрофой нового типа — той, для которой не существовало протокола. Не теракт, не стихийное бедствие, не техногенная авария. Онтологический коллапс, как назвали это в закрытых документах. Область, где реальность перестала работать по правилам.
Триста сорок тысяч человек исчезли за долю секунды. Не погибли — исчезли. Их тела смешались с камнем и металлом, превратились в однородную массу, которая теперь покрывала остров как саван.
Мир требовал объяснений. Мир требовал виновных. Мир требовал гарантий, что это не повторится.
Никто не мог дать ему ни того, ни другого, ни третьего.
Все ускорительные программы заморожены — официально. Неофициально Лейла знала: Китай продолжает работу. И США. И Россия. Слишком много вложено, слишком много поставлено на карту. Валетта была предупреждением, но люди не умеют слышать предупреждения. Они умеют только идти вперёд.
Как я, подумала она. Всегда вперёд. Всегда к следующему паттерну. К следующей структуре. К следующей катастрофе.
Она сидела в своей комнате — крошечной, с койкой и столом — и смотрела на стену. Бетон был серым, безликим. Но она видела сквозь него: атомную структуру, кристаллическую решётку, глубже — связи между частицами, ещё глубже — ткань пространства-времени, на которой всё это держалось.
Она видела это постоянно теперь. Не могла не видеть.
И с каждым днём видела всё больше.
Амара пришла утром — или тем, что здесь считалось утром.
Без солнца время теряло смысл. Оставались только часы на стене, и Лейла ловила себя на том, что забывает на них смотреть. Зачем? Время было человеческой условностью. Там, в глубине, где жили Узловые, времени не существовало — только состояния и переходы между ними.
— Ты ела? — спросила Амара вместо приветствия.
— Не помню.
— Это значит «нет». — Она поставила на стол поднос: хлеб, сыр, фрукты. Еда из запасов бункера — консервированная, безвкусная, реальная. — Ешь.
Лейла взяла яблоко. Повертела в руках. Красная кожица, белая мякоть — простая структура, знакомая с детства. Но теперь она видела и другое: молекулы сахара, спиральные цепочки целлюлозы, воду, связанную водородными мостиками. Глубже — атомы. Ещё глубже — кварки. И на самом дне — паттерн. Тот же, что везде. Тот же, что в ней самой.
Она откусила. Вкус был далёким, приглушённым — как звук из соседней комнаты.
— Юн хочет тебя видеть, — сказала Амара.
— Зачем?
— Не знаю. Он не объясняет. — Она помолчала. — Вообще почти не говорит. Только пишет. Целыми днями — пишет.
— Уравнения?
— Если это можно так назвать. — Амара села на край койки. — Лейла, что с ним происходит? Что с вами обоими происходит?
Лейла посмотрела на неё. Амара была такой... плотной. Чёткой. Определённой. Человек, который существовал здесь и сейчас, в одном состоянии, в одном времени. Который не видел структуры под поверхностью. Который был нормальным.
Лейла ей завидовала. И одновременно — не могла понять, как можно жить, не видя.
— Мы меняемся, — сказала она. — После ЦЕРН. После Валетты. Что-то... открылось. В нас. Или через нас.
— Что именно?
— Не знаю, как объяснить. — Она отложила яблоко. — Представь, что ты всю жизнь видела мир в двух измерениях. Плоская картинка, как на экране. А потом — вдруг — появилось третье. Глубина. И ты не можешь вернуться к плоскому восприятию, потому что теперь знаешь, что глубина существует.
— И что вы видите в этой... глубине?
— Всё. — Лейла посмотрела на свои руки. — Всё, из чего мы сделаны. Всё, что нас держит вместе. И всё, что может нас... разобрать.
Амара долго молчала.
— Это пугает, — сказала она наконец.
— Да, — согласилась Лейла. — Пугает.
Комната Юна была больше — бывший командный пункт, переоборудованный под лабораторию.
Стены, пол, потолок — всё было покрыто бумагой. Листы, исписанные его мелким почерком, налезали друг на друга, создавая слои — археологические пласты мысли. Уравнения, диаграммы, символы, которых Лейла не узнавала. Всё это складывалось в спираль, расходящуюся от центра комнаты, где стоял Юн.
Он не повернулся, когда она вошла.
— Ты видишь? — спросил он.
Лейла огляделась. Бумага на стенах... это были не просто записи. Это был паттерн. Структура, которую она узнавала — та же, что в данных коллайдера, та же, что в ткани пространства-времени.
— Вижу, — сказала она.
— Я не писал это. — Юн наконец повернулся. Его глаза по-прежнему двигались несинхронно, но теперь в этом была система — левый смотрел в прошлое, правый — в будущее. Или ей так казалось. — Оно писалось через меня. Я просыпался ночью и записывал. Не думал — вспоминал. Как будто это знание всегда было во мне, только спало.
— Что это?
— Сначала я думал — бессмыслица. Шум. Галлюцинации повреждённого мозга. — Он указал на стену слева. — Но потом я начал проверять. Эти уравнения... они работают. Описывают вещи, которые мы не понимаем. Предсказывают результаты, которые невозможно предсказать.
Он подошёл к ней ближе. Его движения были странными — слишком плавными, как у человека под водой.
— Это не учебник, — сказал он. — Не инструкция. Не карта.
— Тогда что?
— Грамматика.
Слово повисло в воздухе.
— Грамматика? — переспросила Лейла.
— Правила. — Юн взял лист со стены, показал ей. Символы ничего не значили для обычного глаза, но она видела — видела структуру под ними, видела, как они складываются в нечто большее. — Правила, по которым можно строить... предложения. На языке реальности.
Лейла молчала. Слова не шли.
— Подумай, — продолжал Юн. — Язык — это система. Буквы складываются в слова, слова — в предложения, предложения — в смысл. Но прежде чем говорить, нужно знать грамматику. Правила сочетания. Что с чем можно соединять, а что — нельзя.
— И ты нашёл... грамматику реальности?
— Не нашёл. Вспомнил. — Он покачал головой. — Или она вспомнила себя — через меня. Не знаю разницы. Может, её нет.
Лейла взяла лист. Бумага была обычной — офисная, белая, немного пожелтевшая от времени. Но символы на ней...
Она чувствовала их истинность. Не понимала — чувствовала. Как чувствуют красоту музыки, не зная нотной грамоты.
— Предложения о чём? — спросила она.
— О чём угодно. — Юн развёл руками, обводя комнату. — О форме пространства. О течении времени. О том, что возможно, а что — нет. Это язык, на котором написана физика. И они... оно... — Он замялся. — Оно нам его дало. Или мы его прочитали. Или мы его создали, читая. Я не уверен, что есть разница.
— Почему?
Юн посмотрел на неё своими несинхронными глазами.
— Ты спрашиваешь, почему они дали нам грамматику?
— Да.
— Может, не давали. — Он отвернулся, снова глядя на стены. — Может, мы просто... прочитали то, что есть. Как если бы ты научилась читать ДНК и решила, что кто-то написал её для тебя. ДНК не написана — она есть. Она — информация, ставшая материей. Или материя, ставшая информацией. Граница размыта.
Он взял карандаш, добавил несколько символов к уравнению на стене.
— Грамматика реальности — то же самое. Она не для нас. Она просто есть. Мы её увидели — и теперь можем использовать.
— Использовать как?
— Строить предложения. — Юн повернулся к ней. В его глазах было что-то новое — не безумие, не просветление. Смирение. — Но есть условие.
Амара стояла у двери, слушая. Она не понимала большую часть того, что говорил Юн, но понимала тон. Голос человека, который заглянул за край и увидел что-то, о чём не может рассказать.
Она видела такие глаза раньше. У солдат после битвы. У спасателей после землетрясений. У выживших после катастроф.
Глаза людей, которые знают то, чего знать не следует.
— Какое условие? — спросила Лейла.
Юн сел на пол, скрестив ноги. Листы бумаги хрустели под ним.
— Грамматика позволяет создавать стабильные изменения, — сказал он. — Не как Валетта — не взрыв, не коллапс. Контролируемые изменения в структуре пространства-времени. Но чтобы их создать... нужно согласование.
— С чем?
— С процессом. — Он покачал головой. — Нельзя приказать пространству измениться. Нельзя заставить реальность принять новую форму. Нужно... стать частью потока.
Лейла нахмурилась.
— Я не понимаю.
— Представь реку. — Юн закрыл глаза. — Ты хочешь изменить её течение. Можешь построить плотину — насильно, против воли воды. Плотина будет стоять, но река будет давить на неё, искать обходные пути, разрушать. Рано или поздно — прорвёт.
Он открыл глаза.
— А можешь стать частью реки. Войти в поток, почувствовать его направление, его силу. И изменить — изнутри. Не против воли воды, а вместе с ней. Тогда изменение будет естественным. Стабильным. Согласованным.
— Стать частью потока, — повторила Лейла. — Это что значит? Умереть?
— Нет. — Юн встал, подошёл к ней ближе. — Не умереть. Перестать быть отдельным. Перестать иметь границы. Перестать быть кем-то и стать чем-то.
Амара шагнула вперёд.
— Подождите. — Её голос был резким. — Вы говорите о... о чём? О самоубийстве? О растворении в этих ваших... процессах?
Юн посмотрел на неё.
— Я говорю о трансформации. О том, чтобы перейти границу между наблюдателем и наблюдаемым. — Он помолчал. — Амара, мы всю жизнь думаем, что мы — здесь, а мир — там. Субъект и объект. Я и не-я. Но это иллюзия. Границы нет. Мы — часть того, что наблюдаем. Мы всегда были частью.
— И что? — Амара скрестила руки на груди. — Вы предлагаете признать это и... исчезнуть?
— Не исчезнуть. Расшириться. — Юн указал на стены, на спираль уравнений. — Грамматика говорит: чтобы говорить на языке реальности, нужно перестать быть отдельным голосом. Нужно стать... частью хора.
— А что случится с человеком, который это сделает?
Юн молчал долго.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Человек — это память, личность, ощущение себя. Когда границы растворятся... информация останется. Паттерн сохранится. Но тот, кто эту информацию имеет... — Он покачал головой. — Я не уверен, что он останется.
— Смерть эго, — тихо сказала Лейла.
— Да. — Юн кивнул. — Смерть эго. Конец личности. Не конец существования — конец отдельности.
Амара посмотрела на Лейлу. В её глазах был страх — настоящий, человеческий страх.
— И ты собираешься... это сделать?
Лейла не ответила.
Она смотрела на свои руки.
Они были нечёткими.
Не размытыми — нечёткими. Граница между её кожей и воздухом... вибрировала. Дрожала. Как будто камера не могла сфокусироваться на ней.
Но камеры здесь не было. Это было её восприятие.
Она видела квантовую неопределённость на макроуровне. Электроны, колеблющиеся между состояниями. Атомы, существующие в суперпозиции. Границы, которые были не линиями, а вероятностями.
— Лейла? — голос Амары доносился издалека. — Лейла, что с тобой?
Она подняла голову.
— Я уже не совсем... я.
— Что?
— Процесс начался в момент первого контакта. — Лейла посмотрела на Юна. Он кивнул — он понимал. — В ЦЕРН, когда умер Дамир. Что-то изменилось во мне. Я думала — это травма. Шок. Новое зрение, которое не даёт покоя. Но теперь...
Она снова посмотрела на руки. Нечёткие. Неопределённые.
— Теперь я понимаю: я заражена. Или согласована. Процесс уже идёт. Я... растворяюсь. Медленно, но растворяюсь. Граница между мной и миром становится тоньше.
— Можно остановить? — Амара подошла ближе, взяла её за плечи. — Лейла, скажи мне, что можно остановить.
Лейла посмотрела ей в глаза.
— Зачем?
Слово повисло в воздухе — простое, страшное.
Амара отступила.
— Что значит «зачем»? — Её голос дрогнул. — Ты... ты хочешь исчезнуть? После всего, что случилось? После Дамира, после Валетты?
— Нет. — Лейла покачала головой. — Я не хочу исчезнуть. Но я не уверена, что хотение имеет значение. — Она помолчала. — Амара, я всю жизнь искала. Паттерны, структуры, смысл. Это была моя болезнь — или мой дар. Я не могла остановиться. Не могла не видеть.
Она указала на стены, на уравнения Юна.
— Теперь я вижу всё. Каждый атом, каждую связь, каждую нить в ткани реальности. И я вижу себя — изнутри. Вижу, как моя структура меняется. Как границы размываются. Как я становлюсь... частью.
— И это хорошо? — Голос Амары был хриплым.
— Не знаю. — Лейла улыбнулась — тихо, грустно. — Но это неизбежно. Процесс начался, и я не могу его остановить. Могу только... принять. Или сопротивляться, пока не сломаюсь.
— И ты выбираешь принять.
— Я выбираю понять. — Лейла взяла её руку. Кожа была тёплой, определённой — кожа человека, который ещё не изменился. — Амара, ты — нормальная. Ты видишь мир таким, каким он кажется. Это дар. Это защита. Не теряй её.
— А ты?
Лейла не ответила.
Она смотрела куда-то сквозь Амару — в глубину, которую та не могла видеть.
Позже, когда Лейла ушла, Амара осталась с Юном.
Он продолжал писать — добавлял символы к спирали на стенах, бормоча что-то под нос. Его движения были механическими, как у человека во сне.
— Она умрёт? — спросила Амара.
Юн остановился. Повернулся.
— Умрёт — неправильное слово.
— Тогда какое правильное?
Он долго молчал.
— Представь бабочку, — сказал он наконец. — Гусеница входит в кокон. Внутри она растворяется — полностью, до клеточного уровня. Потом — собирается заново. В новой форме.
— Это смерть или трансформация?
— Зависит от того, кого спросить. — Юн пожал плечами. — Гусеница исчезает. Бабочка появляется. Между ними — нет связи. Нет памяти. Нет кого-то, кто переходит из одной формы в другую.
— Значит, смерть.
— Или рождение. — Он вернулся к своим записям. — Или и то, и другое. Или ни то, ни другое. Слова не работают на этом уровне, Амара. Мы пытаемся описать реку языком камней.
Амара прислонилась к стене. Бумага зашелестела за её спиной.
— Я потеряла брата на Фукусиме, — сказала она. — Он погиб, потому что люди хотели посмотреть, что будет. Теперь... — Она замолчала. — Теперь я смотрю на вас — на тебя, на Лейлу — и вижу то же самое. Вы хотите посмотреть. И вам плевать на цену.
— Нет. — Юн повернулся к ней. Его несинхронные глаза — впервые за всё время — смотрели в одну точку. На неё. — Нам не плевать. Мы просто... не можем иначе. Это не выбор, Амара. Это природа. Мы — те, кто смотрит. Те, кто спрашивает. Те, кто идёт вперёд, даже когда знает, что впереди — обрыв.
— И Лейла...
— Лейла — дальше всех. — Он отвернулся. — Она уже видит то, что я только начинаю понимать. Она уже там — наполовину. Скоро будет полностью.
— И ты ей поможешь.
— Да.
— Даже зная, что она... исчезнет?
Юн помолчал.
— Она не исчезнет, — сказал он. — Она станет чем-то, чем мы не можем быть. Чем-то, что может говорить на языке реальности. Чем-то, что может... — Он замялся. — Может быть, спасти нас всех. Или уничтожить. Или и то, и другое.
— Это утешает?
— Нет. — Он снова взял карандаш. — Но это правда. А правда — единственное, что у нас есть.
Ночью Амара зашла к Лейле.
Та сидела на койке, глядя на стену. Не спала — не могла спать уже несколько дней. Сон был человеческой потребностью, а она... переставала быть человеком.
— Лейла?
— Я здесь.
Амара села рядом. Они молчали долго — две женщины в бункере под горой, на краю мира, который менялся быстрее, чем они могли понять.
— Что ты видишь? — спросила наконец Амара.
— Всё. — Лейла не повернулась. — Стены. Камень. Атомы камня. Кварки внутри атомов. Ткань пространства под кварками. — Она помолчала. — И себя. Вижу себя — изнутри. Вижу, как я... размываюсь.
— Это больно?
— Нет. — Лейла наконец посмотрела на неё. — Это... освобождает. Всю жизнь я была внутри себя. В тюрьме собственного восприятия. Видела мир через щель — узкую, ограниченную. Теперь щель становится шире. И я вижу...
— Что?
— Что тюрьмы не было. — Она улыбнулась. — Никогда не было. Только иллюзия стен. Только привычка быть отдельной.
Амара смотрела на неё. На её лицо, которое было тем же — и не тем. На её глаза, в которых что-то изменилось.
Не безумие. Не просветление. Отстранённость.
Лейла смотрела на мир так, как смотрит вода на камни. Без привязанности. Без желания. Просто — видя.
— Ты меня пугаешь, — сказала Амара.
— Знаю. — Лейла взяла её руку. — Прости. Я не хотела... не хотела становиться этим. Но процесс не спрашивает разрешения.
— И что теперь?
Лейла долго молчала.
— Теперь, — сказала она, — я должна понять, что делать с тем, что знаю. Грамматика даёт возможность говорить. Но что сказать? Кому? Зачем?
— И ты найдёшь ответ?
— Не знаю. — Лейла посмотрела на свои руки — нечёткие, вибрирующие на границе определённости. — Но я попробую. Это единственное, что я умею.
Искать. Находить. Платить цену.
Она закрыла глаза.
И видела — даже с закрытыми глазами, даже в темноте — структуру мира. Паттерн, который был везде. Язык, который говорил сам с собой.
Текст, который писал себя.
Глава 7. Декларация последнего эксперимента
Штаб-квартира ООН, Нью-Йорк. Три месяца после Валетты.
Зал Совета Безопасности был построен для драмы.
Полукруглый стол из норвежской сосны. Фреска Пера Крога на стене — феникс, восстающий из пепла войны. Пятнадцать кресел для пятнадцати государств, решающих судьбу мира. Всё здесь говорило о власти, о порядке, о человеческой способности контролировать хаос.
Лейла стояла у трибуны и думала: какая ирония.
Они пригласили её давать показания. Единственная выжившая свидетельница Валетты — так её называли в документах. Человек, который был там и может объяснить, что произошло. Они ждали фактов, данных, рекомендаций по предотвращению повторения.
Она пришла с другим.
Зал был полон. Не только члены Совета — журналисты, эксперты, дипломаты из десятков стран. Все хотели услышать, что она скажет. Все хотели понять.
Бедные, подумала она. Они думают, что понимание поможет.
Председатель — бразилец с усталым лицом — постучал молотком.
— Экстренная сессия Совета Безопасности объявляется открытой. Слово предоставляется доктору Лейле Нурмановой, свидетельнице инцидента на Мальте.
Лейла подошла к микрофону. Её шаги были беззвучными — она двигалась слишком плавно, слишком текуче, и люди в зале это заметили. Шёпот пробежал по рядам.
Она знала, как выглядит. Видела себя в зеркале этим утром — и не узнала. Лицо было её, но контуры размылись. Как фотография с длинной выдержкой, где человек двигался во время съёмки. Она была здесь — и одновременно не совсем здесь.
— Доктор Нурманова, — сказал председатель. — Вы можете начать.
Она посмотрела на зал. Лица, лица, лица. Сотни глаз, направленных на неё. Сотни умов, ожидающих ответов.
Они не готовы, подумала она. Никто не готов. Но выбора нет.
Она заговорила.
— Вы хотите знать, что произошло на Мальте.
Её голос изменился. Она слышала это сама — резонанс, которого раньше не было. Словно несколько голосов накладывались друг на друга, чуть сдвинутые во времени. Люди в зале напряглись.
— Я расскажу. Но сначала — история.
Она помолчала. Собралась с мыслями — или с тем, что осталось от мыслей.
— Представьте себе: вы — мысль.
Тишина в зале.
— Не человек, который думает. Не мозг, который порождает. Вы — сама мысль. Паттерн электрических импульсов, бегущих между нейронами. Вы существуете внутри мозга, среди клеток и связей. Для вас нейрон — это гора. Синапс — это ущелье. Электрический импульс — это ураган, проносящийся над вашим миром.
Она обвела зал взглядом.
— Вы живёте там. Вы думаете: это мир. Это всё, что есть. Вы строите теории о горах-нейронах, изучаете ураганы-импульсы. Вы создаёте цивилизацию — внутри мозга, о существовании которого не подозреваете.
Председатель нахмурился.
— Доктор Нурманова, Совет ожидает конкретной информации о...
— Я даю конкретную информацию, — перебила она. Её голос стал жёстче. — Слушайте.
Он замолчал.
— А затем, — продолжила Лейла, — мозг почесал голову.
Пауза.
— Просто рефлекс. Зуд. Машинальное движение, о котором мозг даже не думал. Но для вас — мысли — это катастрофа. Несколько нейронов сдвинулись. Несколько связей разорвались. И вы — паттерн, который был мыслью — перестали существовать.
Она подалась вперёд.
— Не потому что мозг хотел вас уничтожить. Не потому что вы ему мешали. А потому что мозг даже не знал, что вы там. Вы были... — Она подобрала слово. — Побочным эффектом. Случайностью. Шумом в системе.
Зал молчал. Лейла видела: они начинают понимать. Или думают, что понимают.
— Мы — мысли, — сказала она. — Мысли в мозге реальности. Мальта — это мозг, почесавший голову.
Взорвался шум.
Десятки голосов заговорили одновременно. Председатель стучал молотком, требуя тишины. Журналисты строчили в блокнотах. Дипломаты переглядывались с выражением людей, которые не уверены, слышат ли они бред сумасшедшей или пророчество.
Лейла ждала.
Когда шум стих, она продолжила:
— Вы хотите знать, кто они. Эти... сущности, которые уничтожили Мальту. Враги? Боги? Инопланетяне?
Она покачала головой.
— Никто из перечисленного. Они — процесс. Самосогласованное вычисление, из которого соткана реальность. Они не живут в пространстве-времени — они являются пространством-временем. Каждый атом, каждая частица, каждая точка в этом зале — это они. Или часть их. Или... — Она замялась. — Слова не работают. У нас нет слов для того, что они есть.
— Тогда как вы можете утверждать, что знаете их намерения? — Голос принадлежал китайскому представителю. Пожилой мужчина с непроницаемым лицом.
— Я не знаю их намерений, — ответила Лейла. — Потому что у них нет намерений. Намерение предполагает выбор. Выбор предполагает альтернативы. Они не выбирают — они происходят. Как гравитация не выбирает притягивать. Как время не выбирает течь.
— Но Мальта была уничтожена, — сказал американский представитель. Женщина средних лет, с острым взглядом. — Триста сорок тысяч человек погибли. Это не случайность.
— Это именно случайность. — Лейла повернулась к ней. — Не в смысле хаоса — в смысле побочного эффекта. Наши эксперименты... эксперименты на высоких энергиях... они создают несогласованности в вычислении реальности. Ошибки. Баги. И система — они — автоматически корректирует себя.
— Корректирует?
— Исправляет ошибку. — Лейла сжала кулаки. — Мальта была ошибкой. Мы создали её — нашими экспериментами, нашим желанием понять. И система исправила её. Не из злобы, не из мести — просто потому что так работает.
— Это абсурд, — сказал российский представитель. Крупный мужчина с седыми висками. — Вы утверждаете, что сама реальность — враждебна человечеству?
— Нет. — Лейла покачала головой. — Реальность не враждебна и не дружественна. Она безразлична. Она не знает, что мы существуем. Мы для неё — как бактерии для океана. Океан не ненавидит бактерий. Океан их не замечает.
Тишина.
— И когда мы делаем что-то, что создаёт волну в океане... — Лейла развела руками. — Океан возвращается в равновесие. А бактерии, оказавшиеся на пути, — исчезают.
Перерыв объявили через час.
Лейла сидела в пустой комнате для свидетелей, глядя на стену. Её руки лежали на коленях — нечёткие, вибрирующие. Она видела: процесс ускорился. Стресс, эмоции, необходимость быть здесь — всё это истощало её. Границы размывались быстрее.
Скоро, подумала она. Скоро я не смогу притворяться нормальной.
Дверь открылась. Вошла Амара.
— Ты в порядке?
— Определи «порядок».
Амара села рядом. Несколько секунд они молчали.
— Они не поверят, — сказала Амара наконец. — Половина зала думает, что ты сошла с ума. Другая половина — что ты работаешь на кого-то.
— На кого?
— На Китай. На Россию. На инопланетян. — Амара хмыкнула. — Люди всегда ищут кого-то за событиями. Им легче поверить в заговор, чем в... — Она замялась.
— В безразличие, — закончила Лейла. — В то, что вселенная нас не замечает. Это страшнее любого врага.
— Да.
Лейла посмотрела на неё.
— Ты веришь мне?
Амара долго молчала.
— Я была в бункере рядом с тобой, — сказала она наконец. — Я видела, что осталось от Валетты. Я видела... — Она сглотнула. — Я видела вещи, которые не должны существовать. Людей, которые перестали быть людьми. Пространство, которое изогнулось.
— И?
— И я не понимаю физику. — Амара повернулась к ней. — Но я понимаю войну. Двадцать лет службы, Лейла. Я видела врагов. Видела союзников. Видела тех, кого можно победить, и тех, с кем нужно договариваться.
Она помолчала.
— Это — не война. То, что ты описываешь... это несоизмеримость. Мы не можем победить то, что не знает, что мы существуем. Как муравьи не могут победить дождь.
— Да, — сказала Лейла. — Именно так.
— Тогда что делать?
Лейла закрыла глаза. Вопрос, который она задавала себе три месяца. Вопрос, на который у неё был ответ — но ответ, который никто не хотел слышать.
— Есть два пути, — сказала она.
Когда заседание возобновилось, Лейла вернулась к трибуне.
Зал был полнее, чем раньше. Слухи о её речи разошлись, и теперь здесь были не только дипломаты — учёные, военные, представители частных корпораций. Все хотели слышать.
— Я предложу вам выбор, — начала она. — Не ответ — выбор. Потому что ответа нет. Есть только два пути.
Она подняла руку. Один палец.
— Первый путь: остановиться. Навсегда. Никаких экспериментов выше определённого порога энергии. Никогда. Нигде. Мы демонтируем коллайдеры. Уничтожаем данные. Забываем то, что узнали.
Шум в зале.
— Это значит, — продолжила она, — что мы останемся мыслями. Живыми, но маленькими. Не знающими, частью чего мы являемся. Мы будем жить в своём мире, внутри мозга, который нас не замечает. И молиться, чтобы мозг не почесался снова.
Она подняла второй палец.
— Второй путь: стать частью мозга. Перестать быть мыслями — стать нейронами. Не внутри — самими.
Тишина. Абсолютная.
— Это возможно, — сказала Лейла. — Я... уже почти там.
Она показала руки. Зал ахнул — многие видели впервые, насколько она изменилась. Контуры её пальцев дрожали, как мираж над раскалённым асфальтом.
— Но это — смерть. — Её голос стал тише. — Не как прекращение существования — как прекращение отдельности. Тот, кто уходит по этому пути, не возвращается. То, что возвращается — если возвращается — не тот, кто уходил.
Она опустила руки.
— Вот ваш выбор. Остаться маленькими и надеяться на лучшее. Или стать чем-то другим — и перестать быть собой.
Реакция была... предсказуемой.
Китайский представитель взял слово первым.
— Это капитуляция, — сказал он. — Оба ваших пути — это капитуляция. Первый — отказ от знания. Второй — отказ от человечности. Но есть третий путь.
Лейла посмотрела на него.
— Какой?
— Научиться контролировать их. — Он говорил уверенно, как человек, привыкший к власти. — Вы описываете процесс. Процессы можно изучать. Изучение ведёт к пониманию. Понимание — к контролю.
— Вы не слышали меня, — сказала Лейла. — Это не процесс, который можно контролировать. Это сама реальность. Вы не можете контролировать реальность — вы внутри неё.
— Люди тысячелетиями контролировали природу. Огонь. Электричество. Атом. — Китаец улыбнулся. — Почему это должно быть иначе?
— Потому что огонь, электричество и атом — части реальности. А это — вся реальность. Вы не можете выйти за её пределы и нажать кнопку «выключить».
— Посмотрим.
Американская представительница подняла руку.
— Доктор Нурманова, ваши показания основаны на... личном опыте. Но один провал — не приговор. Нам нужно больше данных. Больше экспериментов. Контролируемых, безопасных...
— Валетта была контролируемым экспериментом, — перебила Лейла. — Триста сорок тысяч человек — цена вашего контроля.
— Это был несчастный случай.
— Нет. Это была неизбежность. Каждый раз, когда мы тянемся к границе реальности, мы рискуем её порвать. Мальта была первой. Не последней.
Российский представитель встал.
— У меня вопрос. — Его голос был холодным. — Кто гарантирует, что вы — не агент этих... сущностей? Что вы не работаете на них? Что ваша цель — не остановить прогресс человечества?
Лейла посмотрела на него.
— Они не нуждаются в агентах. Они не нуждаются ни в чём. — Она покачала головой. — Но я понимаю ваш страх. Легче поверить в заговор, чем в равнодушие. Легче думать, что кто-то хочет нам навредить, чем принять, что мы просто... неважны.
— Это демагогия.
— Это правда. — Лейла отвернулась от него. — Но правда редко удобна.
Голосование длилось три часа.
Лейла сидела в комнате для свидетелей, слушая приглушённые голоса из зала. Амара принесла ей воды — она не притронулась. Еды — не притронулась тоже.
Она смотрела на свои руки. Они становились всё менее определёнными. Границы таяли, как лёд на солнце. Скоро...
Скоро я не смогу быть здесь, подумала она. Не смогу притворяться частью этого мира.
Дверь открылась. Вошёл помощник председателя.
— Доктор Нурманова. Голосование завершено.
— И?
Он помялся.
— Решение... не принято. Совет разделился. Китай и Россия — против любых ограничений. США и Европа — за мораторий, но временный. Остальные — воздержались.
Лейла кивнула.
— Я ожидала.
— Но... — Он замялся. — Но есть кое-что ещё.
— Что?
— Китай объявил о возобновлении программы. Сегодня ночью. Официально — «исследовательский проект по изучению аномалий пространства-времени».
Лейла закрыла глаза.
Конечно, подумала она. Конечно они не остановятся.
— Что-нибудь ещё?
— Северная Корея. Частный консорциум в Техасе. — Помощник нервно сглотнул. — Гонка... продолжается.
Той ночью Лейла сидела в гостиничном номере и смотрела новости.
Экраны пестрели заголовками: «КИТАЙ ВОЗОБНОВЛЯЕТ ЭКСПЕРИМЕНТЫ», «США ТРЕБУЮТ МЕЖДУНАРОДНОГО КОНТРОЛЯ», «ВЫЖИВШАЯ ИЗ ВАЛЕТТЫ: СУМАСШЕДШАЯ ИЛИ ПРОРОК?»
Она переключала каналы. Везде — одно и то же. Политики говорили о «национальных интересах». Эксперты спорили о «допустимых рисках». Журналисты задавали «острые вопросы», на которые никто не мог ответить.
Никто не слушал.
Никто не хотел слушать.
Она встала, подошла к окну. Нью-Йорк лежал под ней — море огней, миллионы жизней. Люди спали, работали, любили. Не зная, что где-то далеко — в Китае, в Техасе, в других местах, о которых они никогда не услышат — другие люди готовились порвать ткань реальности.
Они не остановятся, подумала она. Никогда не остановятся. Это — наша природа. Идти вперёд. Тянуться к неизвестному. Даже когда неизвестное может нас уничтожить.
Она посмотрела на своё отражение в стекле. Размытое. Нечёткое. Уходящее.
Первый путь невозможен, поняла она. Человечество не умеет останавливаться. Значит — будут ещё Мальты. Ещё катастрофы. Ещё «коррекции».
Пока не останется никого.
Или...
Мысль была новой. Страшной. Единственной.
Или я должна показать им.
Показать, что второй путь — реален. Что можно перестать быть мыслью и стать нейроном. Что есть способ говорить на языке реальности, не разрывая её.
И если это — ловушка? Если трансформация — это просто смерть с красивым названием?
Тогда они узнают и это.
Но если нет...
Она отвернулась от окна.
За спиной — город, который не знал, что завтра может исчезнуть. Впереди — выбор, который она уже сделала.
Я должна показать им лично, подумала она. Стать примером. Или предупреждением.
В любом случае — они увидят.
Она достала телефон. Набрала номер, который помнила двадцать лет — номер дома в Алматы. Бабушкин дом, где сейчас жила Мира.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Алло? — Сонный голос дочери.
— Мира. Это мама.
Пауза.
— Который час?
— Поздно. Прости. Я... — Лейла замолчала. Слова не шли.
— Мама? Что случилось?
— Ничего. Я просто... хотела услышать твой голос.
— Ты плачешь?
Лейла коснулась лица. Мокрое. Она не заметила.
— Наверное.
— Мама, что происходит? Я видела тебя по телевизору. Ты была... странная.
— Знаю.
— И ты говорила вещи... — Голос Миры дрогнул. — Страшные вещи.
— Да.
— Они правда?
Лейла долго молчала.
— Да, — сказала она наконец. — Они правда.
— И что теперь?
— Теперь... — Она посмотрела на свои руки. На границы, которые таяли. На себя, которая уходила. — Теперь я должна кое-что сделать.
— Что?
— Показать им. — Она улыбнулась — и поняла, что Мира не видит улыбки. Не слышит её. — Показать, что есть другой путь.
— Мама, ты меня пугаешь.
— Знаю. Прости.
— Ты вернёшься?
Вопрос повис в воздухе.
Нет, хотела сказать Лейла. Та, которая уйдёт, не вернётся. Вернётся — если вернётся — что-то другое.
Но вместо этого она сказала:
— Я постараюсь.
И повесила трубку.
И стояла у окна, глядя на город, который не знал, что скоро всё изменится.
Или не изменится.
В зависимости от того, что она найдёт на другой стороне.
Глава 8. Эксперимент Лейлы
Заброшенная шахта, окрестности Алматы, Казахстан. Две недели спустя.
Шахту закрыли в девяностых — когда развалился Союз и вместе с ним умерла советская промышленность.
Теперь здесь было только небо, степь и ржавые конструкции, торчащие из земли как кости мёртвого великана. Копры, эстакады, полуразрушенные здания — всё это осталось от времени, когда люди верили в прогресс, в пятилетки, в светлое будущее.
Лейла стояла у входа в главный ствол и смотрела вниз.
Темнота. Глубокая, абсолютная. Шахта уходила на шестьсот метров под землю — туда, где добывали уран для советских бомб. Теперь там была только пустота и радон, медленно просачивающийся из горных пород.
Подходящее место, подумала она. Место, где люди уже однажды копали слишком глубоко.
За её спиной Юн разгружал оборудование из фургона. Амара стояла в стороне, скрестив руки на груди, с выражением человека, который знает, что не может ничего изменить, но отказывается с этим смириться.
— Здесь, — сказала Лейла.
— Почему именно здесь? — спросила Амара.
— Потому что это дом. — Лейла повернулась к ней. — Я родилась в Алматы. Выросла здесь. Это... — Она помедлила. — Если я должна перестать быть собой, я хочу сделать это там, где была собой в последний раз.
— Ты говоришь так, будто это похороны.
— В каком-то смысле — да.
Амара отвернулась.
Лейла не винила её. Две недели они спорили — в бункере, в самолёте, в машине по дороге сюда. Амара приводила аргументы: это безумие, это самоубийство, это предательство всех, кто верил в неё. Лейла слушала, кивала — и продолжала готовиться.
Она не могла объяснить. Слова не работали.
Она знала — тем знанием, которое было глубже слов — что это единственный путь. Не потому что он правильный. Не потому что он хороший. Просто потому что все остальные пути вели к тому же концу, только медленнее и страшнее.
Человечество не остановится. Будут ещё эксперименты, ещё Мальты, ещё коррекции. Пока не останется никого.
Если только...
Если только кто-то не покажет им другой способ.
Или не докажет, что другого способа нет.
В любом случае — они должны знать.
К вечеру оборудование было установлено.
Резонатор Юна — кустарная конструкция из сверхпроводящих магнитов и квантовых процессоров — занимал центр площадки. Он был меньше, чем коллайдеры в ЦЕРН или на Мальте, но работал на других принципах. Не грубая сила — согласование. Не разрыв ткани — приглашение.
Так утверждал Юн.
Лейла не была уверена, что он прав. Но выбора не было.
— Готово, — сказал Юн, выпрямляясь. Его несинхронные глаза — левый в прошлом, правый в будущем — смотрели на неё одновременно. — Окно будет маленьким. Три миллиметра, максимум. Этого должно хватить.
— Для чего?
— Для... входа. — Он помолчал. — Я не знаю точно, что произойдёт. Грамматика говорит: если согласование успешно, ты... интегрируешься. Станешь частью процесса. Сохранишь информацию — но потеряешь форму.
— А если не успешно?
— Тогда... — Он не договорил. Не нужно было.
Лейла кивнула.
— Я поняла.
Она отошла от резонатора. Солнце садилось за горы — Заилийский Алатау, хребет, который она видела каждый день в детстве. Снежные вершины горели розовым и золотым. Красиво, подумала она. Я забыла, как здесь красиво.
— Лейла.
Она обернулась. Амара стояла рядом — близко, как никогда раньше.
— Не делай этого.
— Амара...
— Нет. — Голос Амары был хриплым. — Послушай меня. Я потеряла брата. Я потеряла... — Она запнулась. — Я видела, как люди умирают. От пуль, от взрывов, от радиации. Я знаю, как выглядит смерть. И то, что ты собираешься сделать — это смерть.
— Я перестану быть отдельной, — сказала Лейла. — Это не то же самое.
— Для меня — то же самое.
Лейла взяла её за руки. Кожа Амары была тёплой, определённой — кожа человека, который всё ещё принадлежал этому миру.
— Знаю, — сказала она. — Прости.
— За что ты извиняешься? За то, что уходишь? Или за то, что оставляешь нас разбираться с последствиями?
— За всё. — Лейла улыбнулась. — За то, что начала это. За то, что не смогла остановить. За то, что единственный способ, который я нашла — это... это.
— Есть другие способы.
— Какие?
Амара молчала.
— Вот именно, — сказала Лейла. — Нет других способов. Есть только — показать им. Доказать, что второй путь возможен. Или доказать, что он невозможен. В любом случае — они будут знать.
— А если они не послушают?
— Тогда я хотя бы попыталась.
Амара отвернулась. Её плечи дрожали.
— Я не прощаюсь, — сказала она. — Я не умею.
— Не надо. — Лейла положила руку ей на плечо. — Просто... присмотри за ними. За всеми. Кто-то должен оставаться здесь. Кто-то нормальный.
— Я не нормальная. После всего, что видела — я уже не...
— Ты — самый нормальный человек, которого я знаю. — Лейла сжала её плечо. — И это — твой дар. Не теряй его.
Ночь упала на степь как занавес.
Звёзды высыпали над горами — яркие, холодные, далёкие. Лейла сидела у резонатора и смотрела на них.
Там, наверху — другие миры, думала она. Другие цивилизации, возможно. Другие мысли в мозге реальности. Интересно, они тоже пытались понять? Тоже тянулись к границе? Тоже — исчезали?
Она не знала. Никто не знал.
Может быть — если она права — скоро узнает.
Или перестанет быть кем-то, кто может что-то знать.
Она достала телефон. Экран осветил её лицо — нечёткое, вибрирующее на границе определённости. Времени оставалось мало. Процесс ускорялся.
Она открыла приложение для записи голоса. Нажала кнопку.
И заговорила.
— Мира.
Голос был странным — её собственный, но с резонансом, которого раньше не было. Несколько голосов, наложенных друг на друга.
— Если ты слышишь это... значит, я уже не та, кем была. Или не та, кем буду. Или... — Она засмеялась — тихо, горько. — Слова не работают. Никогда не работали, когда нужно было сказать что-то важное.
Пауза.
— Я не знаю, права ли я. Возможно, всё, что я поняла — ошибка. Возможно, они — иллюзия, которую я создала, потому что не могу не видеть паттерны. Возможно, я схожу с ума, и это... — Она сглотнула. — Это просто красивый способ самоубийства.
— Но если я права — вы должны знать. Есть другой способ быть. Не лучше, не хуже — другой. И он открыт. Или закрыт. Я скоро узнаю.
Она помолчала. Звёзды мерцали над головой — равнодушные, вечные.
— Мира, прости меня.
Голос дрогнул.
— Я не была хорошей матерью. Ты это знаешь. Я знаю. Все знают. Я всегда искала структуры — везде, кроме тебя. Паттерны в данных, закономерности в хаосе, смысл в бессмыслице. А ты... — Она закрыла глаза. — Ты была единственным паттерном, который я не смогла расшифровать. И теперь слишком поздно.
— Твой отец любил тебя. Я тоже — по-своему. Неправильно, недостаточно, не так. Но любила. Люблю. Это... — Она открыла глаза. — Это единственное, что я знаю наверняка.
Пауза. Долгая.
— Живи, Мира. Живи отдельно. Не ищи меня там, куда я ухожу. Не пытайся понять. Просто — живи.
— И прости.
Она нажала кнопку остановки.
Отправила файл — на адрес бабушки, который помнила двадцать лет.
И положила телефон на землю.
Больше он ей не понадобится.
— Готова?
Юн стоял у резонатора. Его лицо было бледным в свете луны — бледным и странным, как лицо человека, который уже наполовину ушёл.
— Готова, — сказала Лейла.
— Ты уверена?
— Нет. — Она подошла ближе. — Но это не меняет ничего.
Юн кивнул.
— Я запускаю последовательность. Окно появится через тридцать секунд. Оно будет... — Он замялся. — Оно будет звать. Ты почувствуешь. Грамматика говорит: если войти согласованно, процесс примет тебя.
— А если не согласованно?
— Тогда... — Он посмотрел на неё своими несинхронными глазами. — Тогда ты станешь ещё одной Мальтой. Но меньше. Локальнее.
— Сколько людей?
— Здесь? Никого, кроме нас. Мы достаточно далеко от города.
— Хорошо. — Лейла повернулась к Амаре, которая стояла в стороне. — Уходи. Оба уходите. На всякий случай.
— Нет, — сказала Амара.
— Амара...
— Нет. — Она подошла ближе. — Я останусь. Кто-то должен видеть. Кто-то должен рассказать.
— Ты можешь погибнуть.
— Все могут погибнуть. Каждый день. От чего угодно. — Амара скрестила руки. — Я остаюсь.
Лейла посмотрела на Юна. Тот пожал плечами.
— Я тоже, — сказал он. — Я должен... записать. Грамматика требует свидетелей.
— Тогда отойдите, — сказала Лейла. — Минимум на пятьдесят метров. Если что-то пойдёт не так...
— Мы отойдём, — сказала Амара. — Но мы останемся.
Юн запустил последовательность.
Резонатор загудел — тихо, на границе слышимости. Не звук — вибрация, которая чувствовалась костями. Лейла стояла в трёх метрах от устройства, глядя на точку в воздухе, где должно было появиться окно.
Двадцать секунд.
Она чувствовала: что-то меняется. Пространство вокруг неё натягивалось, как ткань под пальцем. Линии напряжения — те самые, которые она видела на Мальте — проступали в воздухе.
Пятнадцать секунд.
Я боюсь, поняла она. Это удивительно — я думала, что уже не могу бояться. Но — боюсь. Боюсь перестать быть собой. Боюсь того, что найду на другой стороне. Боюсь, что там — ничего.
Десять секунд.
Но страх — это тоже часть меня. Часть того, что я хочу сохранить. Если трансформация работает — страх тоже трансформируется. Станет чем-то другим. Чем-то, чего я не могу представить.
Пять секунд.
Прощай, Лейла, подумала она. Было интересно быть тобой.
Ноль.
Окно появилось.
Крошечная точка в воздухе — три миллиметра, как и обещал Юн. Но Лейла видела её иначе: не точку — узел. Сплетение нитей пространства-времени, завязанное в невозможный knot. Дверь, которая была одновременно везде и нигде.
Она шагнула вперёд.
И тогда — ошибка.
Юн что-то сделал не так. Или она неправильно поняла грамматику. Или само понятие понять было неприменимо к тому, что они пытались сделать.
Окно расширилось.
Не взрывом, как на Мальте — плавно, медленно. Как цветок, распускающийся в замедленной съёмке. Три миллиметра стали пятью. Десятью. Двадцатью.
— Лейла! — крик Амары откуда-то издалека. — Уходи! Оно нестабильно!
Она не ушла.
Она смотрела.
Окно было красивым. Она видела теперь то, что скрывалось за поверхностью реальности: бесконечную сеть связей, паттерн, который был всем и ничем одновременно. Она видела их — не как сущностей, не как процесс, а как... саму ткань. Саму возможность существования.
И они — оно — смотрело на неё.
Не глазами. Не вниманием. Просто — было. И она — была. И граница между ними таяла, как лёд на солнце.
— Нет, — прошептала она. — Не так. Не хаос. Не разрыв.
Она закрыла глаза.
И начала говорить.
Не словами.
Словами нельзя было говорить на языке реальности. Слова были человеческими — ограниченными, последовательными, отдельными. То, что она делала теперь, было другим.
Она транслировала.
Её изменённый мозг — уже наполовину согласованный с процессом — превращал её намерение в паттерн. Структуру, которую они могли воспринять. Не послание — резонанс.
Я не отдельная, передавала она. Я — часть. Я — согласована.
Окно замерло.
Пятьдесят сантиметров. Граница дрожала, но не расширялась.
Я не враг. Не ошибка. Не шум.
Она открыла глаза. Посмотрела на окно — на то, что было за ним.
Возьми меня, транслировала она. Но оставь их.
И шагнула внутрь.
Амара видела всё.
Она видела, как Лейла подошла к окну — к этой невозможной дыре в воздухе, которая пульсировала как живое сердце. Видела, как она остановилась на границе, как её губы шевелились — беззвучно, или на частоте, которую Амара не могла слышать.
И видела, как она вошла.
Это не было шагом. Это было... складыванием. Тело Лейлы — и так уже нечёткое, размытое — начало меняться. Трёхмерная форма уплощалась, словно кто-то сворачивал бумажный лист. Края заворачивались внутрь. Объём исчезал.
Проекция, поняла Амара. Она проецируется. Из трёх измерений — в меньше.
Последнее, что она увидела: лицо Лейлы. Улыбка. Не счастливая — понимающая. Улыбка человека, который наконец нашёл ответ.
Или решил, что нашёл.
Затем — схлопывание.
Окно не исчезло — оно сжалось. Втянулось в себя, в точку, в ничто. Забирая с собой всё, что было Лейлой.
Секунда.
Две.
Тишина.
Абсолютная, оглушающая тишина.
А потом — на земле, там, где стояла Лейла — Амара увидела.
Горстка пепла. Серого, мелкого — как от сгоревшей бумаги.
И что-то ещё.
Объект был размером с монету.
Юн подошёл первым. Его руки дрожали — сильнее, чем обычно — когда он наклонился, чтобы поднять его.
— Осторожно, — сказала Амара.
— Я знаю.
Он взял объект.
И замер.
Амара видела: его лицо изменилось. Несинхронные глаза — впервые за всё время — сфокусировались в одной точке. На чём-то, чего она не могла видеть.
— Юн? — Она подошла ближе. — Юн, что...
— Тихо.
Его голос был странным. Пустым. Как у человека, который слышит что-то невозможное.
— Она... — Он сглотнул. — Она говорит.
— Что?
— Я слышу её. Не голос — паттерн. Она... — Он закрыл глаза. — Она транслирует. Через это.
Он поднял объект.
Амара присмотрелась. Штука была странной. Её форма менялась в зависимости от угла зрения — то плоская, то объёмная, то невозможная. Как если бы кто-то взял четырёхмерный куб и спроецировал его в три измерения.
Тессеракт, вспомнила она слово из какого-то фильма. Проекция гиперкуба.
— Что она говорит? — спросила Амара.
Юн молчал долго. Его лицо было белым как мел.
— Она говорит... — Он открыл глаза. Они были другими — не несинхронными, а пустыми. — Она говорит: «Я — здесь. Я — везде. Я — не я».
— Что это значит?
— Не знаю. — Он сглотнул. — Она говорит ещё. «Передай: второй путь — тупик».
Амара похолодела.
— Что?
— «Я ошиблась. Они не знают нас и после. Я растворилась в процессе, и процесс — не заметил. Я — теперь часть ничего. Не часть чего-то — часть вычисления. Нет субъекта. Нет объекта. Только — операция».
Юн выронил артефакт.
Его трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. Он упал на колени, обхватив себя руками.
— Юн! — Амара бросилась к нему. — Юн, что с тобой?
— Она... — Его голос срывался. — Она не там. Она — нигде. Она стала «нигде». Понимаешь? Трансформация — это не... не переход. Это аннигиляция. Растворение в ничём. Она думала, что станет частью чего-то большего, а стала... — Он всхлипнул. — Стала частью операции. Функцией. Алгоритмом. Без сознания, без личности, без неё.
Амара смотрела на артефакт, лежащий на земле.
Маленький. Холодный. Мёртвый.
Но есть.
— Что она ещё говорит? — спросила Амара. Голос её звучал чужим. — Юн. Что ещё?
Он поднял голову. Слёзы текли по его щекам.
— «Первый путь», — прошептал он. — «Только первый. Остановитесь. Останьтесь отдельными. Это — единственное, что есть».
Амара подняла артефакт.
Он был холодным — ледяным, как камень, пролежавший в воде. И неопределённым — его форма ускользала от взгляда, не желая фиксироваться.
Лейла, думала она. Это — Лейла. Или то, что от неё осталось. Проекция человека в объект. Сознание, ставшее геометрией.
Нет, поправила она себя. Не сознание. Юн сказал: нет субъекта, нет объекта. Только операция. Лейлы больше нет. Есть только... это.
Она сжала артефакт в ладони.
Он не отзывался. Не говорил с ней — не как с Юном. Может, потому что она не изменена. Не согласована. Всё ещё нормальная.
Это мой дар, вспомнила она слова Лейлы. Не теряй его.
Она не потеряла.
И теперь — она единственная, кто остался здесь. В этом мире, в этой реальности, в этом отдельном существовании, которое Лейла пыталась превзойти — и которое оказалось единственным, что имело значение.
— Юн.
Он поднял голову.
— Мы должны рассказать, — сказала Амара. — Всем. Что второй путь — ловушка. Что трансформация — это не эволюция, а... — Она поискала слово. — Аннигиляция. Уничтожение личности.
— Они не поверят.
— Некоторые — поверят. — Она посмотрела на артефакт. — У нас есть доказательство. Её последнее послание. Они должны поверить.
— А если не поверят?
Амара молчала.
Она думала о Китае, который уже возобновил эксперименты. О США, о России, о десятках других стран и корпораций, которые тянутся к границе реальности. Все они хотят понять. Все хотят контролировать. Все думают, что они справятся там, где другие провалились.
Как остановить человечество? — думала она. Как заставить людей не делать того, что они всегда делали — не тянуться к неизвестному, не искать, не пробовать?
Ответа нет.
Но теперь — благодаря Лейле — есть хотя бы знание. Есть предупреждение. Есть послание из места, которое не является местом, от человека, который перестал быть человеком.
Первый путь. Только первый. Остановитесь.
Амара повесила артефакт на цепочку на шее. Холод металла коснулся кожи — и остался холодным.
— Идём, — сказала она Юну. — Нам нужно вернуться.
Он встал. Нетвёрдо, как человек после долгой болезни.
— Куда?
— В мир. — Амара посмотрела на восток, где небо начинало светлеть. Рассвет. Новый день. Новая реальность — та же, что всегда, но теперь они знают. — Рассказывать. Предупреждать. Пытаться.
— Ты думаешь, это поможет?
— Не знаю. — Она коснулась артефакта на груди. — Но Лейла пыталась. До самого конца. Это единственное, что мы можем делать.
Пытаться.
Даже когда знаем, что можем провалиться.
Они уходили.
За их спиной — шахта, ржавые конструкции, горстка пепла на земле. Место, где человек попытался стать чем-то бо́льшим — и обнаружил, что большее означает ничто.
Солнце вставало над горами.
Новый день начинался.
А где-то на груди Амары — в форме, которая отказывалась быть формой — Лейла продолжала быть. Не жить, не думать, не чувствовать — просто быть. Частью вычисления. Операцией без оператора. Паттерном без носителя.
Это — единственное, что есть.
И это — страшнее любой смерти.
Глава 9. Архипелаг
Весь мир. Пять лет спустя.
Мир не закончился.
Это было самым удивительным — для тех, кто помнил. Для тех, кто видел Валетту, кто слышал послание Лейлы, кто знал, что реальность треснула и может треснуть снова. Они ждали конца — быстрого или медленного, но неизбежного.
А мир продолжался.
Люди рождались и умирали. Солнце вставало и садилось. Времена года сменяли друг друга. И где-то — в лабораториях, в бункерах, в местах, о которых никто не хотел знать — другие люди продолжали тянуться к границе реальности.
Потому что люди не умеют останавливаться.
Амара Диалло стояла у окна своего кабинета в Женеве и смотрела на город.
Пять лет. Пять лет с той ночи в казахской степи, когда Лейла шагнула в невозможное и оставила им только пепел, артефакт и предупреждение. Пять лет, за которые мир изменился — и не изменился.
Она коснулась цепочки на шее. Артефакт висел там, где висел всегда — холодный, неопределённый, молчаливый. Он не говорил с ней — никогда не говорил. Она была слишком нормальной для этого.
Это мой дар, вспомнила она слова Лейлы. Не теряй его.
Она не потеряла.
На столе лежали отчёты — стопка бумаг, которая росла каждый день. Комиссия по планковской этике — так называлась организация, которую она возглавляла. Громкое название для группы людей, пытающихся остановить неостановимое.
Она открыла верхнюю папку. Тегеран, 2052. Миллион двести тысяч погибших. Иранская программа — секретная, амбициозная, катастрофическая. Они думали, что смогут контролировать процесс. Что их учёные умнее европейских, что их методы надёжнее.
Они ошибались.
Следующая папка. Шэньчжэнь, 2054. Восемьсот тысяч. Китай не остановился после первого предупреждения — и не остановился после второго. Партия решила: национальные интересы важнее риска. Прогресс не терпит трусов.
Прогресс получил Шэньчжэнь.
Третья папка. Хьюстон, 2055. Пятьсот тысяч. Частный консорциум — миллиардеры, которые решили, что правила для них не писаны. Что достаточно денег, чтобы купить безопасность. Что достаточно гениев, чтобы обмануть реальность.
Реальность не обманывалась.
Амара закрыла папку. Три с половиной миллиона человек — за пять лет. И это только крупные катастрофы, только те, о которых знал мир. Были и другие — меньше, незаметнее, тише. Лаборатории, которые исчезали за ночь. Города, где люди просыпались другими. Места, куда больше никто не ходил.
Коррекции, как называла их Лейла. Автоматические исправления ошибок в вычислении реальности.
Мир не закончился. Но он уменьшался — катастрофа за катастрофой, ошибка за ошибкой.
Карта на стене показывала новую географию.
Не политическую — онтологическую. Мир больше не делился на страны и континенты. Он делился на зоны.
Зоны Молчания — зелёные на карте. Скандинавия. Новая Зеландия. Часть Южной Америки. Острова Тихого океана. Территории, которые полностью отказались от высоких энергий. Никаких ускорителей, никаких экспериментов выше порогового уровня. Энергия — только возобновляемая, безопасная, тихая.
Технологический регресс на пятьдесят лет. Но — безопасность. Или иллюзия безопасности.
Зоны Риска — красные. Китай, несмотря на Шэньчжэнь. Части США, несмотря на Хьюстон. Россия. Северная Корея. Частные анклавы, разбросанные по миру. Они продолжали — потому что не могли остановиться, потому что верили, что они справятся, потому что жажда знания была сильнее страха смерти.
Каждые два-три года — новая катастрофа. Новая коррекция. Новые жертвы.
Зоны Неопределённости — серые. Большая часть мира. Они не знали, во что верить. Жили между страхом и надеждой, между прошлым и будущим, между теми, кто хотел остановиться, и теми, кто не мог.
Архипелаг, называли это неформально. Острова стабильности в океане неопределённости. Осколки цивилизации, дрейфующие в пространстве, которое больше не было надёжным.
Амара отвернулась от карты.
Её работа была невозможной. Комиссия по планковской этике не имела реальной власти — только авторитет, только слова, только предупреждения. Они публиковали отчёты, которые никто не читал. Выступали на конференциях, которые ничего не меняли. Пытались достучаться до тех, кто не хотел слушать.
И всё же — они продолжали.
Потому что кто-то должен был помнить. Кто-то должен был говорить правду. Кто-то должен был стоять между человечеством и его собственным безумием.
Даже если это безнадёжно, думала она. Особенно если это безнадёжно.
Юн Мо Чжэн жил в горах Тибета.
Амара навещала его раз в год — долгая поездка, трудный подъём, несколько часов молчания рядом с человеком, который больше не был человеком.
Он обитал в пещере на высоте четырёх тысяч метров. Один, без еды и воды — или с едой и водой, которые появлялись непонятно откуда. Местные монахи считали его святым. Паломники приходили за откровениями.
Иногда Юн говорил. Чаще — писал. Скалы вокруг его пещеры были покрыты уравнениями — высеченными в камне, нарисованными углём, выжженными чем-то, чему Амара не хотела знать названия.
Уравнения были странными. Некоторые — бессмыслицей, набором символов без структуры. Другие — предсказаниями. За неделю до Хьюстона Юн написал координаты и дату. За месяц до землетрясения в Японии — магнитуду и время.
Иногда его уравнения не предсказывали будущее — создавали его. Амара помнила случай с дождём: Юн что-то написал на камне, и через час небо затянуло тучами — в разгар сухого сезона, в месте, где не было дождя три месяца.
Он больше не был человеком. Но он был здесь — в отличие от Лейлы. На границе, но не за ней. Частично согласованный, частично отдельный.
Третий путь? — думала Амара. Или просто — медленная смерть?
Она не знала. Юн не отвечал на вопросы — или отвечал так, что ответы были хуже молчания.
Последний раз, когда она его видела, он сказал только одно:
— Она ждёт.
— Кто?
— Дочь. Она найдёт. Или не найдёт. Оба варианта — истинны.
И замолчал.
Мира Нурманова приехала в Женеву весной.
Амара узнала её сразу — хотя прошло пять лет, хотя девочка стала женщиной, хотя в её глазах появилось что-то, чего раньше не было. Взгляд человека, который слишком много знает.
— Мира.
— Амара.
Они обнялись — коротко, неловко. Они не были близки — никогда не были. Связывала их только Лейла, только память, только артефакт на цепочке.
— Зачем ты здесь? — спросила Амара.
— Хочу увидеть его.
— Кого?
Мира указала на её шею.
— То, что осталось от мамы.
Они сидели в кабинете Амары — друг напротив друга, с артефактом на столе между ними.
Мира смотрела на объект не отрываясь. Её лицо было странным — напряжённым, сосредоточенным. Как у человека, который пытается услышать далёкий звук.
— Он молчит, — сказала Амара. — Для меня — всегда молчал. Только Юн мог...
— Я знаю.
Мира протянула руку. Коснулась артефакта.
И замерла.
Амара видела: что-то изменилось. В воздухе, в свете, в самой текстуре реальности. На долю секунды — комната стала другой. Не опасно другой — просто... глубже.
— Что ты видишь? — спросила она.
Мира не ответила. Её глаза были закрыты, губы шевелились беззвучно. Она слушала — или говорила — на языке, которого Амара не понимала.
Минута. Две. Три.
Потом Мира открыла глаза. В них были слёзы.
— Она там, — прошептала она. — Не там — везде. Часть всего. Часть ничего. Она... — Голос сорвался. — Она помнит меня. Не знает — помнит. Как... как эхо. Как отпечаток.
— Она говорила с тобой?
— Нет. — Мира покачала головой. — Она не может говорить. Нет кого-то, кто мог бы говорить. Только... резонанс. Когда я думаю о ней — что-то откликается. Не ответ — отражение.
Она взяла артефакт. Сжала в ладони.
— Я изучала грамматику, — сказала она. — Пять лет. Всё, что осталось от работы Юна. Всё, что мама записала перед... перед концом. Я пыталась понять.
— И что поняла?
— Что второй путь — действительно тупик. — Мира посмотрела на неё. — Мама была права. Трансформация — это не переход, не эволюция. Это растворение. Потеря себя без обретения чего-то.
— Тогда зачем изучать?
— Потому что есть ещё один вопрос. — Мира встала, подошла к окну. За стеклом — Женева, город, который продолжал жить, несмотря ни на что. — Мама искала способ говорить с ними. Стать частью — чтобы общаться. Но что если... — Она помолчала. — Что если можно говорить, не становясь частью? Что если есть третий путь?
— Юн говорил что-то похожее.
— Юн живёт на границе. — Мира повернулась. — Он — доказательство того, что можно быть частично там и частично здесь. Не полностью согласованным, но и не полностью отдельным.
— Он безумен.
— Или просветлён. — Мира пожала плечами. — Какая разница? Важно, что он есть. Что он не растворился полностью. Значит — возможен баланс. Точка равновесия.
— И ты хочешь её найти?
— Я хочу попробовать.
Амара смотрела на неё — на эту молодую женщину, дочь подруги, которую потеряла пять лет назад. В её глазах было что-то знакомое — та же одержимость, та же неспособность остановиться, та же жажда, которая вела Лейлу к границе реальности.
Яблоко от яблони, подумала она. Проклятие или дар — передаётся по наследству.
— Это опасно, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты можешь погибнуть. Или хуже — стать как твоя мать. Частью ничего.
— Я знаю. — Мира улыбнулась. — Но я не могу не пробовать. Это... — Она развела руками. — Это то, что я есть. Как мама. Как папа, который пошёл за ней в зону и погиб. Мы — семья людей, которые не умеют останавливаться.
— Это не добродетель.
— Я знаю. — Улыбка стала шире. — Но это я. Единственная я, которая у меня есть.
Алматы, Казахстан. Той же ночью.
Мира сидела в саду бабушкиного дома.
Старый дом, старый сад — яблони, которые помнили ещё советские времена. Здесь она выросла, пока мама была в своих лабораториях, папа — на своих стройках. Здесь узнала о смерти отца. Здесь — о трансформации матери.
Здесь — дом.
Ночь была тёплой, безлунной. Звёзды высыпали над головой — те же звёзды, на которые смотрела мама в свою последнюю ночь. Там, наверху — другие миры, писала она в своём послании. Другие мысли в мозге реальности.
Мира держала артефакт.
Он лежал в её ладони — холодный, неопределённый. Форма ускользала от взгляда, менялась в зависимости от угла. Проекция невозможного в возможное.
Мама, подумала она.
Артефакт не ответил. Он никогда не отвечал — не так, как отвечают люди. Но Мира научилась слушать иначе. Не слова — изменения. Не голос — резонанс.
— Мама? — прошептала она вслух.
Тишина.
Потом — ветер.
Он пришёл из ниоткуда — из ночи, из степи, из направления, откуда ветер не должен был дуть. Коснулся её лица — холодный, неправильный. Ветер, который не должен был существовать.
Мира подняла голову.
Звезда мигнула.
Одна звезда из миллионов — мигнула, хотя звёзды не мигают, хотя атмосфера была чистой, хотя не было причины для этого мгновенного затмения.
Она слышит, поняла Мира. Или то, что было ею. Слышит — но не может ответить. Потому что нет категории «ответ». Нет субъекта, который мог бы ответить. Только — резонанс.
Только — эхо.
Она сжала артефакт крепче.
— Я буду искать, — сказала она в темноту. — Не второй путь — третий. Способ говорить, не растворяясь. Способ быть частью, оставаясь собой.
Ветер стих.
Звёзды — неподвижны.
Ответа не было. Но Мира чувствовала: что-то услышало. Что-то, что было везде и нигде, что было всем и ничем, что когда-то было её матерью — и теперь было процессом, операцией, паттерном без носителя.
Я найду способ, думала она. Или не найду. Оба варианта — возможны.
Но я попробую.
Потому что это единственное, что мы можем делать.
Пробовать.
Эпилог
Человечество стоит на пороге.
Позади — тупик незнания. Мир, где мы были мыслями, не подозревающими о мозге. Мир, где реальность казалась простой, надёжной, нашей. Этот мир закончился — не взрывом, не катастрофой, а пониманием. Мы узнали, чем являемся: рябью на поверхности чего-то бесконечно большего. Шумом в вычислении, которое нас не замечает.
Впереди — тупик растворения. Путь, который выбрала Лейла: стать частью процесса, перестать быть отдельным. Но этот путь ведёт в никуда — в буквальном смысле. Нет «там», куда можно прийти. Нет «кого-то», кем можно стать. Только — аннигиляция. Только — конец себя без начала чего-то.
По бокам — обрывы катастроф. Тегеран. Шэньчжэнь. Хьюстон. Имена, которые стали синонимами конца. Места, где люди тянулись к границе — и граница отвечала. Не враждебно, не дружелюбно: просто — корректировала. Исправляла ошибки в собственном коде. А ошибками были — мы.
И всё же — мы продолжаем.
Это наше проклятие. Наш дар. Наша природа. Мы не умеем останавливаться. Не умеем не искать. Не умеем смотреть на закрытую дверь и не пытаться её открыть.
Миры гибнут — а мы строим новые. Города исчезают — а мы возводим другие. Люди умирают — а мы рожаем детей, которые будут делать то же самое, что делали их родители: тянуться к неизвестному, даже зная, что оно может убить.
Это — не храбрость. Не безумие. Это — просто то, что мы есть.
Мысли, которые хотят понять мозг.
Рябь, которая хочет стать океаном.
Ошибки в коде, которые отказываются быть исправленными.
Однажды, возможно, кто-то найдёт третий путь.
Способ говорить на языке реальности, оставаясь собой. Способ быть частью, не теряя целого. Способ понимать — без растворения в понимаемом.
Или — нет.
Или мы исчезнем, так и не найдя ответа.
Растворимся в процессе, который нас не заметит.
Станем ещё одной коррекцией — локальной, незначительной, забытой.
И это тоже будет ответом.
Ответом на вопрос, который мы задавали с первого момента, когда посмотрели на звёзды и спросили: «Что там?»
Ответ: мы не знаем.
Ответ: мы никогда не узнаем.
Ответ: единственное, что мы можем — пробовать.
И надеяться.
И помнить тех, кто пробовал до нас.
И идти вперёд — к порогу, который нельзя переступить и нельзя отойти.
Потому что это — мы.
Человечество.
Мысли в мозге реальности.
Упрямые, безрассудные, живые.
Пока ещё — живые.
КОНЕЦ