Пересчёт. Научно-фантастический рассказ. Часть 1

Глава 1. Лицо в шуме

ЦЕРН-3, Женева. Подземный комплекс нового поколения. 2047 год, три месяца после запуска FCC-hh.

Лифт опускался уже четыре минуты.

Лейла Нурманова считала секунды — не потому что торопилась, а потому что считала всегда. Количество ступенек от двери до лаборатории. Число глотков в чашке кофе. Интервалы между ударами собственного сердца, когда не могла уснуть. Мозг работал как дефектный калькулятор: выключить его было невозможно.

Стены шахты — гладкий бетон, армированный от радиации — мелькали за стеклом кабины с равномерностью метронома. Сто двадцать метров под землёй. Потом ещё сорок. Новый комплекс ЦЕРН располагался глубже, чем любое сооружение в истории Швейцарии, и эта мысль почему-то успокаивала. Чем дальше от поверхности, тем меньше шума. Меньше случайных паттернов, которые цепляет взгляд. Меньше лиц в облаках.

Лейла прижала ладонь к холодному поручню и заставила себя дышать ровно.

Ты здесь не потому, что сходишь с ума, сказала она себе. Ты здесь потому, что они попросили.

Приглашение пришло три недели назад — сухое письмо от координатора экспериментальной группы FCC-hh. Ни объяснений, ни деталей. Только дата, пропуск и просьба «не обсуждать визит с прессой». Последнее было почти смешно: после её статьи в Physical Review D пресса потеряла к ней интерес, а большинство коллег — уважение.

«Сигнатуры дискретности в данных LHC: статистический анализ или апофения?»

Она сама вынесла это слово в заголовок. Апофения — склонность видеть паттерны там, где их нет. Лица на Марсе. Послания в шуме радиотелескопов. Заговоры в случайных совпадениях. Лейла знала, что её будут обвинять, и решила опередить критиков. Не помогло. Статью разгромили с такой методичностью, словно она предложила заменить стандартную модель астрологией.

А она всего лишь заметила структуру.

Лифт остановился с мягким толчком. Двери разъехались, выпуская Лейлу в коридор, залитый мертвенным светом диодных панелей. Пол — серый полимер. Стены — серый бетон. Потолок — серые кабель-каналы, тянущиеся к сердцу коллайдера как артерии к сердцу.

Она пошла вперёд, сверяясь с планом на телефоне, хотя уже запомнила маршрут. Третий поворот налево. Мимо серверной. Через шлюз с биометрическим сканером.

Её обсессия с запоминанием иногда бывала полезна.

Командный центр FCC-hh оказался меньше, чем она ожидала. Полукруглый зал с дюжиной рабочих станций, развёрнутых к главному экрану — стене мониторов, где мерцали графики, диаграммы рассеяния и строчки логов. Десять человек за терминалами. Приглушённые голоса. Запах кофе, перегретой электроники и чего-то кислого — нервного пота, возможно.

— Доктор Нурманова.

Голос раздался справа. Лейла обернулась и увидела мужчину, которого узнала по фотографии в письме: Маркус Вебер, руководитель статистической группы. Высокий, начинающий лысеть, с лицом человека, который давно перестал удивляться плохим новостям, но ещё не научился к ним привыкать.

— Доктор Вебер.

Они пожали руки. Его ладонь была сухой и холодной.

— Спасибо, что приехали, — сказал он. — Знаю, это было... nicht gerade einladend. Не слишком гостеприимно. Без объяснений.

— Я привыкла. — Лейла чуть улыбнулась. — После моей статьи меня приглашают либо чтобы посмеяться, либо чтобы попросить перестать позорить профессию.

Вебер не улыбнулся в ответ.

— Мы пригласили вас по третьей причине, — сказал он. — Идёмте. Я покажу.

Он повёл её через зал к отдельной комнате — стеклянной переговорной, отгороженной от остального пространства. Внутри стоял стол, два стула и проектор, нацеленный на белую стену.

Вебер закрыл дверь. Стекло потемнело — электрохромная плёнка, обеспечивающая приватность.

— Садитесь, пожалуйста.

Лейла села. Вебер остался стоять, опершись о край стола. Несколько секунд он молчал, глядя на неё с выражением, которое она не могла прочитать.

— Вы знакомы с результатами первого запуска FCC-hh? — спросил он наконец.

— В общих чертах. Публикации были... осторожными.

— Ja. Осторожными. — Он хмыкнул. — Это один способ описать ситуацию, когда двести физиков три месяца спорят о том, что именно они не понимают.

Лейла почувствовала, как что-то сжалось в груди. Предчувствие. Или страх. Или надежда — что было хуже всего.

— Что вы нашли?

Вебер включил проектор. На стене появилась диаграмма рассеяния — тысячи точек, образующих характерное облако. Обычная картина для столкновений на высоких энергиях: гауссово распределение с длинными хвостами, немного асимметрии от систематических эффектов детектора.

— Это данные с LHC, — сказал Вебер. — Запуски две тысячи сорок третьего года. Вы их видели.

— Да. Это то, на чём я основывала статью.

— Gut. — Он переключил слайд. — А это — FCC-hh. Первые сто миллионов столкновений на ста тераэлектронвольтах.

Лейла уставилась на экран.

Облако было похоже на предыдущее — и одновременно совершенно другое. Та же общая форма, те же статистические свойства. Но внутри него, едва различимые среди шума, проступали... линии? Нет, не линии. Узлы. Сгущения. Точки, где плотность данных была чуть выше, чем должна была быть.

И они образовывали структуру.

Лейла подалась вперёд, забыв дышать.

— Вы видите, — тихо сказал Вебер. Это не было вопросом.

— Периодичность, — прошептала она. — Это... это не может быть случайным. Распределение неоднородно, оно... — Она замолчала, пытаясь подобрать слово. — Решётка. Пространство словно сопротивляется определённым конфигурациям рассеяния.

Вебер кивнул.

— Мы провели все стандартные тесты. Детекторы исправны. Калибровка в норме. Систематические ошибки учтены. Мы даже поменяли команду аналитиков — думали, может, они неосознанно вносят предвзятость.

— И?

— И структура осталась.

Он помолчал.

— Доктор Нурманова, я прочитал вашу статью. Я был одним из тех, кто написал критический отзыв.

Лейла невольно напряглась.

— Я помню. Вы назвали мою методологию «примером того, как не следует искать иголку в стоге сена».

— Ja. Я это написал. — Вебер снял очки и потёр переносицу. — Я также написал, что ваши выводы «не имеют физического обоснования и являются артефактом избыточного анализа». Что вы «интерпретируете шум как сигнал».

— И теперь?

Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не ожидала увидеть: страх.

— Теперь я не знаю, что думать, — сказал он. — У нас есть данные, которые не должны существовать. Структура, которую невозможно объяснить известной физикой. И единственный человек, который предсказывал нечто подобное — это вы.

Лейла опустила глаза. Её руки, лежавшие на коленях, дрожали.

Она ждала этого момента четыре года. С того дня, когда впервые увидела намёк на паттерн в данных LHC — тень структуры, слишком слабую, чтобы быть статистически значимой. Тогда она решила, что это её болезнь. Что ОКР наконец добралось до работы. Что она видит лица там, где есть только шум.

И она написала статью — не чтобы заявить об открытии, а чтобы проверить себя. Чтобы коллеги сказали: «Нет, Лейла, ты ошибаешься, это случайность, иди домой и прими таблетки».

Они сказали именно это.

И она почти поверила.

— Я хочу провести тест, — услышала она собственный голос.

Вебер поднял бровь.

— Какой тест?

Лейла встала. Ноги не слушались, но она заставила себя подойти к проектору.

— Вы сохранили сырые данные? Без обработки, без фильтрации?

— Разумеется.

— Покажите мне пятьдесят наборов. Случайную выборку. Вперемешку с симуляцией — сгенерированными данными, которые имитируют реальные столкновения.

Вебер медленно кивнул.

— Вы хотите проверить, отличите ли вы настоящие данные от фальшивых.

— Да.

— А если не отличите?

Лейла сжала кулаки.

— Тогда вы будете знать, что я — не тот человек, который вам нужен. Что я вижу паттерны даже там, где их нет.

Несколько секунд Вебер смотрел на неё. Затем достал телефон.

— Клаус? Ja, это я. Мне нужен датасет для слепого теста. Пятьдесят выборок, половина — реальные данные FCC-hh, половина — симуляция на основе стандартной модели. Перемешай случайным образом, пронумеруй. Ja. Nein, без меток. Я серьёзно. Danke.

Он убрал телефон.

— Займёт около часа. Пока можем выпить кофе. Или вы предпочитаете чай?

Час превратился в полтора.

Лейла сидела в той же комнате, одна. Вебер ушёл, сказав, что не хочет влиять на её восприятие своим присутствием. На столе перед ней стоял ноутбук с открытым файлом: пятьдесят диаграмм, пронумерованных от одного до пятидесяти.

Она просматривала их медленно. Иногда возвращалась к уже виденным. Делала пометки на листе бумаги — её почерк, никогда не отличавшийся аккуратностью, превратился в паутину неразборчивых символов.

Настоящие. Сгенерированные. Настоящие. Настоящие. Сгенерированные.

Она не могла объяснить, как отличает. Это было похоже на... вкус? На запах? На что-то, что ощущалось краем сознания, не поддаваясь вербализации. Симулированные данные были правильными. Они подчинялись статистике, которую предсказывала стандартная модель. Идеальные в своей случайности.

А настоящие данные были... живыми. В них что-то дышало. Что-то, у чего не было имени.

Когда Вебер вернулся, она протянула ему лист.

Он сверил её ответы с ключом. Его лицо менялось с каждой строкой — сначала удивление, потом недоверие, потом что-то близкое к ужасу.

— Fünfzig aus fünfzig, — прошептал он наконец. — Пятьдесят из пятидесяти. Вы... вы не ошиблись ни разу.

Лейла не чувствовала триумфа. Только тошноту.

— Это не доказывает, что я права, — сказала она. — Это доказывает только, что я различаю реальные данные и симуляцию. Может, детекторы вносят систематическую ошибку, которую не учитывает симуляция. Может, я улавливаю шум оборудования, а не физику. Может...

— Хватит.

Вебер положил лист на стол.

— Доктор Нурманова. Лейла. Я сорок лет занимаюсь статистикой. Я видел, как люди обманывают себя. Я видел, как блестящие умы тонут в собственных предубеждениях. — Он помолчал. — Вы — не из них. То, что вы делаете... это не апофения. Это что-то другое.

— Что?

Он покачал головой.

— Не знаю. Но я хочу показать вам ещё кое-что.

Вебер переключил проектор на новую диаграмму. Она была другой — более детализированной, с цветовой кодировкой и масштабированием на несколько порядков.

— Это данные последней недели, — сказал он. — Столкновения на максимальной энергии. Мы увеличили светимость до предельных значений.

Лейла смотрела на экран.

И экран смотрел в ответ.

Она видела это так же ясно, как видела своё отражение в тёмном стекле: структура проступала сквозь шум, как кости проступают сквозь рентгеновский снимок. Не намёк, не тень — чёткий, повторяющийся паттерн. Решётка из невозможных корреляций. Геометрия там, где должен был быть хаос.

— Вы это видите? — тихо спросил Вебер.

Лейла кивнула. Говорить она не могла.

— Тогда скажите мне, — продолжил он. — Настоящие это данные или сгенерированные?

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

Вопрос не имел смысла.

То, что она видела, не было ни тем, ни другим. Симулированные данные были придуманы — они отражали модель реальности, а не саму реальность. Настоящие данные были измерены — они фиксировали то, что происходило в детекторе.

Но эти данные... они были чем-то третьим. Словно реальность отвечала. Словно пространство-время, разорванное столкновением протонов на чудовищных энергиях, оставляло отпечаток — не случайный, не хаотичный, а намеренный.

Нет. Не намеренный. Это слово подразумевало волю. Выбор.

Структурный.

Паттерн был не в данных. Паттерн был данными. Сама информация, которую выплёвывал коллайдер, являлась посланием — или следом послания — или тенью чего-то, у чего не было слова.

— Ни то, ни другое, — прошептала Лейла.

Вебер нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

Она повернулась к нему. Её глаза были расширены, зрачки — как чёрные дыры.

— Это как если бы кто-то сгенерировал реальность, — сказала она. — Не данные. Саму реальность. То, что мы измеряем... это не физика. Это... это...

Она не договорила.

Потому что не знала, что это.

И потому что часть её — та часть, которая четыре года глотала таблетки и ходила к терапевту — шептала: ты наконец сломалась, Лейла. Ты видишь смысл там, где его нет. Ты строишь замки на песке шума, и они рушатся, и ты строишь снова, и это никогда не кончится, потому что твой мозг — это дефектный калькулятор, который выключить невозможно.

Вебер молчал. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, который вот-вот потеряет сознание.

— Доктор Нурманова, — осторожно начал он, — может быть, вам стоит...

— Нет. — Она подняла руку. — Я в порядке. Я... мне нужно подумать.

Она снова посмотрела на диаграмму.

Паттерн был там. Она его видела. Это было реально. Это должно было быть реально — иначе зачем бы её вызвали, зачем бы Вебер смотрел на неё с таким страхом в глазах?

Но она также видела паттерны в трещинах на потолке. В расположении книг на полке. В номерах проезжающих машин. Она видела их всегда, везде — и они не были реальными. Они были симптомом. Болезнью. Тем, что отделяло её от нормальных людей.

Как узнать разницу?

Как понять, где кончается дар и начинается безумие?

— Мне нужно больше данных, — сказала она вслух. — Все данные, какие есть. И время.

— Сколько?

— Не знаю. — Она помотала головой. — Несколько недель. Может, месяц.

Вебер кивнул.

— Я устрою вам рабочее место здесь. Жильё, доступ к серверам. Всё, что понадобится.

— Почему?

Он поднял бровь.

— Потому что вы — единственный человек, который видит то, что мы не можем объяснить. Потому что наши теоретики три месяца пишут статьи со словами «аномалия» и «систематическая ошибка» и «требует дальнейшего изучения», но никто из них не приближается к ответу.

Он сделал паузу.

— И потому что я боюсь, — добавил он тихо. — Не знаю чего. Но боюсь.

Лейла посмотрела на него. Потом на диаграмму. Потом на свои руки — длинные пальцы, коротко остриженные ногти, шрам на левой ладони от детской аварии на велосипеде.

Реальные руки. Реальный шрам. Реальный страх, сжимающий горло.

Но что значит «реальность», если само пространство содержит структуру, которой там быть не должно?

— Я тоже боюсь, — призналась она. — Больше всего — что это окажется правдой.

В ту ночь Лейла не спала.

Временное жильё — крошечная квартира в общежитии для сотрудников — казалось ей тюрьмой. Стены были слишком близко. Потолок — слишком низко. За окном горели огни Женевы, и каждый фонарь складывался в паттерн, каждая линия улицы вписывалась в структуру, которую она не хотела видеть.

Она сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрела в темноту.

Данные FCC-hh крутились в голове. Не как числа — как образы. Она видела решётку, проступающую сквозь хаос столкновений. Видела узлы и связи. Видела геометрию, которая не имела права существовать.

Это как если бы кто-то сгенерировал реальность.

Она произнесла эти слова, не думая. Теперь они преследовали её.

Что она имела в виду?

Коллайдер не генерировал реальность. Он её изучал. Разбивал протоны на части, чтобы понять, из чего они состоят. Это была археология субатомного мира — раскопки фундамента вселенной.

Но что если фундамент оказался не тем, чем его считали?

Лейла закрыла глаза. Цифры продолжали плясать под веками.

Петлевая квантовая гравитация предсказывала, что пространство дискретно. Не плавный континуум, а зернистая структура — мозаика из крошечных ячеек, каждая размером в десять в минус тридцать пятой степени сантиметра. Меньше, чем что-либо измеримое. Меньше, чем любой детектор мог бы увидеть.

Но что если детектор всё-таки увидел?

Не саму структуру — она была слишком мала. Но тень структуры. Отпечаток. След на самом дне реальности.

И этот след... он был не случайным. Он был организованным.

Это не доказывает, что там кто-то есть, сказала она себе. Кристаллы тоже организованы. Снежинки тоже имеют структуру. Это не значит, что они живые.

Но кристаллы не отвечают.

А данные FCC-hh... они отвечали. Каждое столкновение на высокой энергии — как удар молотком по стене. И стена отзывалась. Не эхом — структурой. Словно за ней было что-то.

Или словно стена сама была живой.

Лейла открыла глаза. В темноте комнаты проступали контуры мебели — стол, стул, лампа. Обычные предметы. Обычная комната.

Но она знала — теперь знала — что за обычным скрывается необычное. Что реальность, которую она принимала за данность, имеет слой. Уровень. Что-то глубже атомов, глубже кварков, глубже всего, что они когда-либо измеряли.

И это что-то... оно оставило послание.

Или не послание. След.

Или не след. Просто себя.

Разница была важна. Критически важна. Послание предполагало адресата. След предполагал событие. А если пространство просто было таким...

Если структура была не в пространстве, а самим пространством...

Лейла встала. Ноги затекли, и она едва не упала, схватившись за спинку кровати.

Ей нужно было работать. Анализировать. Проверять и перепроверять. Делать то, что она умела — видеть паттерны и доказывать, что они реальны.

Или доказывать, что нет.

Она подошла к окну. Огни Женевы мерцали внизу — тысячи окон, тысячи жизней. Люди спали, любили, работали, не подозревая о том, что под их ногами, под улицами и домами, под всей толщей земли и бетона, прячется машина, которая бьёт молотком по фундаменту реальности.

И фундамент отвечает.

Но кому?

Лейла прижалась лбом к холодному стеклу.

Она не знала. Не могла знать. Всё, что у неё было — данные и дар, который мог оказаться проклятием.

И вопрос, который не давал покоя:

Паттерн реален — или я наконец сломалась?

Ответа не было.

Только тишина. И город. И решётка света за окном, складывающаяся в структуру, которую она не хотела видеть.

Но не могла не видеть.

Никогда не могла.

Глава 2. Экзегеза

Институт теоретической физики ЦЕРН. Три недели спустя.

Кабинет, который ей выделили, раньше принадлежал кому-то, кто любил порядок. Полки были подписаны. Папки — рассортированы по цветам. На стене висел календарь с видами Альп, аккуратно перевёрнутый на нужный месяц.

За три недели Лейла превратила это пространство в нечто, напоминавшее гнездо безумной птицы.

Распечатки покрывали каждую горизонтальную поверхность — стол, подоконник, пол. Диаграммы рассеяния, спектры, гистограммы. Она соединяла их цветными нитками, как детектив в плохом сериале, пытающийся найти связь между уликами. Красная нить — корреляции первого порядка. Синяя — второго. Зелёная — то, что она не могла классифицировать, но чувствовала.

Зелёных было больше всего.

Вебер заходил каждый день. Приносил кофе, задавал осторожные вопросы, уходил с выражением человека, который не понимает, что видит, но боится признаться. Остальные сотрудники обходили её кабинет стороной. Она слышала шёпот в коридорах: «апофеничка», «та самая», «Вебер совсем спятил, если думает, что она что-то найдёт».

Лейла не обращала внимания. У неё не было на это времени.

Паттерн был везде.

Она видела его в каждом наборе данных, в каждом столкновении. Решётка проступала сквозь хаос, как скелет проступает сквозь плоть на рентгене. Но каждый раз, когда она пыталась формализовать увиденное — перевести интуицию в уравнения, — структура ускользала. Словно пыталась поймать рыбу голыми руками: вот она, скользкая и живая, и вот её уже нет.

В четверг третьей недели она поняла, что ей нужна помощь.

Не физик. Физики думали формулами, а формулы здесь не работали. Не статистик — Вебер был лучшим статистиком, какого она знала, и он тоже упирался в стену.

Ей нужен был кто-то, кто понимает значение. Кто умеет читать то, что не предназначено для чтения.

И кто — это было важнее всего — не хочет ничего найти.

Юн Мо Чжэн не отвечал на письма.

Это было ожидаемо: после скандала 2044 года он исчез из академического мира так основательно, словно провалился в чёрную дыру. Лейла нашла его последний известный адрес — съёмная квартира в пригороде Цюриха — и поехала без предупреждения.

Дом был старый, с облупившейся штукатуркой и ржавыми водостоками. Квартира Юна располагалась на четвёртом этаже, под самой крышей. Лейла поднялась по скрипучей лестнице и постучала.

Тишина.

Она постучала снова.

— Уходите, — донёсся глухой голос из-за двери. — Я не даю интервью.

— Я не журналист. Меня зовут Лейла Нурманова. Я физик.

Пауза. Долгая, тягучая.

— Та самая? — спросил голос. — «Сигнатуры дискретности»?

— Да.

Ещё одна пауза. Потом звук отпираемого замка.

Дверь открылась.

Юн Мо Чжэн выглядел не так, как на фотографиях пятилетней давности. Тогда это был подтянутый мужчина с острым взглядом и идеально подстриженной бородкой — звезда Шанхайского университета, вундеркинд семиотики, автор работ, которые цитировали от Пекина до Беркли. Теперь перед ней стоял человек, забывший о существовании зеркал. Борода отросла неровными клочьями. Волосы — сальные, слишком длинные. Глаза — те же, острые, но теперь в них было что-то, чего раньше не было.

Пустота.

— Заходите, — сказал он и отступил в сторону.

Квартира оказалась на удивление чистой. Минимум мебели: стол, стул, матрас на полу. Стены были покрыты листами бумаги — но не хаотично, как у Лейлы, а с пугающей симметрией. Иероглифы, латиница, символы, которых она не узнавала. Всё это складывалось в спираль, расходящуюся от центра комнаты.

— Что это? — спросила Лейла.

— Ничего, — ответил Юн. — В буквальном смысле. Это доказательство того, что значение не существует.

Он указал на стул.

— Садитесь. Расскажите, зачем пришли. Только быстро — я не люблю гостей.

Лейла села. Юн остался стоять, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Вы читали мою статью, — начала она.

— Читал. Вас распяли за неё. Правильно распяли — с точки зрения методологии она безупречна, но выводы... — Он покачал головой. — Вы увидели паттерн в шуме и решили, что он что-то значит. Классическая апофения.

— А если паттерн реален?

Юн усмехнулся. Это была не улыбка — скорее гримаса.

— Все паттерны реальны. Вопрос не в этом.

— А в чём?

— В том, для кого они реальны. — Он оттолкнулся от стены и подошёл к окну. За стеклом серел цюрихский вечер. — Я потратил двадцать лет на изучение знаков. Семиотика — наука о значении. О том, как одно указывает на другое. Буква указывает на звук. Звук — на понятие. Понятие — на объект.

Он повернулся к ней.

— А потом я понял: это ложь. Ничто не указывает ни на что. Мы придумываем связи. Мы создаём значение, а потом убеждаем себя, что нашли его. Камень не знает, что он — камень. Слово «камень» не знает, что оно — слово. Только мы, люди, стоим посередине и рисуем стрелочки.

— Ваш манифест, — сказала Лейла. — «Тюрьма интерпретации».

— Вы читали.

— Да. Три раза.

Юн вскинул бровь.

— Зачем?

Лейла помолчала, подбирая слова.

— Потому что вы описали мой страх. Я вижу паттерны везде. Всегда видела. Это... — Она запнулась. — Диагноз называется обсессивно-компульсивное расстройство. Патологический поиск структур. Я не могу не видеть.

— И вы боитесь, что ваши открытия — симптом, а не наука.

— Да.

Юн долго смотрел на неё. Потом, впервые за весь разговор, в его глазах мелькнуло что-то живое.

— Интересно, — сказал он. — Апофеничка приходит к человеку, который не верит в значение, и просит помочь найти смысл. Это или очень глупо, или очень умно.

— Я пришла не за смыслом. Я пришла за проверкой.

Она достала из сумки планшет и протянула ему.

— Это данные нового коллайдера. FCC-hh. Сто тераэлектронвольт. Я вижу в них структуру. Хочу, чтобы вы доказали, что её нет.

Юн взял планшет. Несколько минут он молча листал диаграммы. Его лицо не выражало ничего.

— Это не моя область, — сказал он наконец. — Я не физик.

— Знаю. Но вы — специалист по знакам. По интерпретации. Если кто-то может найти ошибку в моём мышлении — это вы.

— Потому что я не верю в значение.

— Потому что вы будете сопротивляться. Вы не хотите ничего найти. Вам нет дела до того, чтобы я оказалась права.

Юн положил планшет на стол.

— И если я скажу, что паттерн — иллюзия?

— Тогда я уйду. И постараюсь вам поверить.

— А если скажу, что он реален?

Лейла не ответила. Она не знала, что будет тогда.

Юн смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом вздохнул.

— Дайте мне неделю, — сказал он. — И данные. Все, какие есть.

Неделя превратилась в десять дней.

Юн работал в её кабинете — вернее, в том хаосе, который она создала. Он не пытался навести порядок. Просто сидел посреди бумажного моря, листая распечатки, делая пометки на полях карандашом.

Они почти не разговаривали.

Лейла занималась своими расчётами, поглядывая на него украдкой. Юн был странным работником: часами сидел неподвижно, уставившись в одну точку, потом вдруг хватал лист и начинал лихорадочно писать. Он не объяснял, что делает. Она не спрашивала.

На одиннадцатый день он пришёл к ней с результатом.

— Это не язык, — сказал он вместо приветствия.

Лейла отложила ручку.

— Что?

Юн положил на стол стопку листов, исписанных его мелким почерком.

— Паттерн, который вы видите. Я проанализировал его с точки зрения семиотики. Искал структуры, характерные для знаковых систем: рекурсию, иерархию, синтаксис. — Он помолчал. — Ничего этого нет.

— Значит, я ошибалась.

— Нет. — Юн сел на край стола, глядя на неё сверху вниз. — Вы не ошибались. Паттерн реален. Но он — не язык.

Лейла почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Тогда что?

— Не знаю. — Юн потёр глаза. Он выглядел так, словно не спал все десять дней. — Язык предполагает интенцию. Желание передать. Отправитель кодирует сообщение, получатель декодирует. Между ними — канал связи. Это базовая модель коммуникации.

Он указал на стопку листов.

— В вашем паттерне нет отправителя. Нет кодирования. Нет намерения. Структура есть, но интенции нет. Это как...

Он замолчал, подбирая слова.

— Как что?

— Как отпечаток. — Юн встал и подошёл к окну. — Не сообщение, а след. Представьте: вы идёте по пляжу и видите рисунок на песке. Он красивый, симметричный, значимый на вид. Вы думаете: кто-то его нарисовал! Кто-то хотел мне что-то сказать!

Он повернулся к ней.

— Но это не рисунок. Это след волны. Волна не хотела ничего сказать. Волна просто была. Вы видите рябь от камня, но камня нет. Есть только вода, которая является камнем.

Лейла нахмурилась.

— Я не понимаю.

— Я тоже. — Юн невесело усмехнулся. — Но я попробую объяснить по-другому.

Он взял один из листов со стола и показал ей диаграмму — ту самую, с решёткой в данных.

— Если интерпретировать этот паттерн как инструкцию — руководство к действию, приказ, алгоритм — получается бессмыслица. Нет начала, нет конца, нет последовательности. Хаос, притворяющийся порядком.

Он перевернул лист.

— Но если интерпретировать его как карту...

На обратной стороне была его собственная схема — переплетение линий, узлов, соединений. Похоже на карту метро, нарисованную сумасшедшим.

— Карту чего? — спросила Лейла.

— Территории, которая не существует в трёх измерениях.

Она взяла лист, вглядываясь в рисунок. Линии складывались в нечто... Она не могла подобрать слово. Не трёхмерное, но и не плоское. Словно проекция чего-то, что имело больше измерений, чем она могла представить.

— Петлевая квантовая гравитация, — прошептала она. — Спиновые сети.

— Не знаю, что это, — сказал Юн. — Но да, похоже на сеть. Узлы и связи. Карта структуры — не пространства, а того, из чего пространство состоит.

Лейла опустила лист.

В голове было пусто. Пусто и одновременно переполнено — словно сосуд, в который налили слишком много, и он вот-вот лопнет.

— Вы говорите, что это... что кто-то... что что-то оставило нам карту своей структуры?

— Нет. — Юн покачал головой. — Я говорю, что вы видите карту. Это не одно и то же. Карта — это ваша интерпретация. Вы берёте паттерн и решаете, что он что-то значит. Но паттерн не обязан соглашаться.

Он помолчал.

— Прожилки на мраморе могут сложиться в слово. Но мрамор не писал это слово. Мрамор не знает, что вы его читаете.

Лейла закрыла глаза. Мир кружился — или это кружилась она.

Четыре года она искала подтверждение. Доказательство того, что паттерны в её голове — не болезнь, а дар. Что она видит реальность, а не галлюцинации. И вот человек, который не верит в значение, говорит ей: да, паттерн реален, но это не значит то, что ты думаешь.

— Что мне делать? — спросила она, не открывая глаз.

— Не знаю.

— Вы же специалист по значению.

— Я был специалистом по значению. Теперь я — специалист по его отсутствию.

Лейла открыла глаза. Юн стоял у окна, силуэт на фоне серого неба.

— Если следовать карте... — начала она.

— То вы найдёте территорию.

— Или создам её.

— Да. — Он повернулся к ней. — Или создадите.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, вязкая.

— Вы верите, что паттерн есть? — спросила Лейла.

— Верю.

— Верите, что он значит что-то?

Юн долго не отвечал. Потом сказал:

— Я верю, что вы найдёте в нём значение. Люди всегда находят. Вопрос в другом: будет ли это значение истинным — или вы просто заставите его быть истинным, потому что очень хотите.

Он подошёл к двери.

— Доктор Нурманова. Лейла. Вы видите структуры везде — это ваш дар и ваше проклятье. Но есть кое-что, чего вы не видите.

— Что?

— Самоё себя. Вы — часть системы, которую изучаете. Наблюдатель влияет на наблюдаемое. Если вы будете искать смысл — вы его создадите. И потом никогда не узнаете, был он там до вас или вы его принесли.

Он взялся за ручку двери, но не открыл.

— Если вы найдёте что-то... если пойдёте по этой карте и найдёте территорию... это не будет означать, что она есть. Это будет означать только, что вы её создали, искав.

— Может, это одно и то же, — сказала Лейла.

Юн обернулся. Впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Возможно, — согласился он. — Но тогда вы должны понимать: создание — это ответственность. Если вы создадите что-то, найдя... оно станет реальным. Для вас. Для всех. И вы не сможете его раз-создать.

Он открыл дверь.

— Я помог, чем мог. Дальше — ваш выбор.

Он ушёл.

Лейла осталась одна в кабинете, заваленном бумагой, с картой в руках, которая вела к территории, которой, возможно, не существовало.

Или которая станет существовать, если она туда пойдёт.

Она посмотрела на схему Юна. Узлы и связи. Паутина, сотканная из чего-то, что не имело имени. Если это интерпретировать как карту спиновой сети — фундаментальной структуры пространства-времени...

Тогда паттерн в данных FCC-hh — это не послание. Это отражение. Эхо того, из чего состоит реальность.

Не кто-то говорит с ними.

Реальность показывает себя.

Но Юн прав: показывает ли она себя — или Лейла видит только то, что хочет видеть?

Она встала, подошла к стене, где висели её собственные схемы. Красные нити. Синие. Зелёные. Три недели работы, три недели поиска.

Если она остановится сейчас — паттерн останется паттерном. Абстракцией. Чем-то, на что можно смотреть, но чему не нужно следовать.

Если она продолжит — она создаст реальность. Или откроет её. И никогда не узнает, что из двух.

Лейла прижала ладонь к стене. Бумага зашелестела под пальцами.

Ты всю жизнь видела паттерны, сказала она себе. Всю жизнь искала структуру. Это привело тебя сюда. Это — единственное, что ты умеешь.

Если не пойдёшь по карте — зачем вообще всё это было?

Она вернулась к столу. Взяла телефон. Набрала номер Вебера.

— Маркус? Это Лейла. Мне нужна встреча с координатором эксперимента. Да, срочно. Я... — Она помедлила. — Я знаю, что нужно искать.

Она положила трубку.

За окном темнело. Огни Женевы зажигались один за другим, складываясь в паттерн, который она не могла не видеть.

Той ночью ей снилось море.

Она стояла на берегу — но не обычном берегу. Песок под ногами был решёткой: геометрически правильная структура, уходящая к горизонту. Волны накатывали на неё, но не водяные — волны вероятности. Она чувствовала, как они проходят сквозь неё, как каждая несёт информацию, которую она почти могла прочитать.

Почти.

Впереди, там, где должно было быть солнце, висело что-то другое. Не звезда — узел. Сплетение линий, точка, где сходились все нити решётки. Оно пульсировало — не светом, а значением. Каждый удар — слово на языке, которого она не знала.

Она шла к нему. Песок-решётка пружинил под ногами. Волны-вероятности несли её вперёд.

И когда она была уже близко — так близко, что могла протянуть руку — узел посмотрел на неё.

У него не было глаз. Не было лица. Но он смотрел.

И в этом взгляде не было ничего. Ни враждебности, ни дружелюбия, ни любопытства. Только — констатация. Как если бы камень констатировал существование муравья, который по нему ползёт.

«Вы здесь», — сказал узел. Или не сказал — был. Его существование было этой фразой.

«Я здесь», — ответила Лейла.

«Это ничего не значит», — сказал узел.

И она проснулась.

Утро было серым и холодным. Лейла лежала в постели, глядя в потолок, и пыталась вспомнить сон.

Он ускользал, как всегда ускользают сны. Осталось только ощущение: что-то видело её. Что-то констатировало её существование. И ему было всё равно.

Она встала, оделась, вышла из квартиры.

По дороге в институт остановилась у киоска за кофе. Бариста — молодая девушка с фиолетовыми волосами — улыбнулась ей.

— Тяжёлая ночь?

— Что-то вроде того.

— Снилось что-то странное?

Лейла замерла с чашкой в руке.

— Почему вы спрашиваете?

Девушка пожала плечами.

— У вас такой вид. Как будто вы увидели что-то, чего не должны были видеть.

Лейла не ответила. Взяла кофе и ушла.

Всю дорогу до института она думала о словах Юна.

Если вы найдёте что-то — это не значит, что это есть. Это значит, что вы создали это, искав.

Она искала всю жизнь. Паттерны, структуры, смысл. Это было сильнее её — компульсия, от которой невозможно избавиться. Но что если каждый раз, когда она находила — она на самом деле создавала?

Что если весь мир, который она видела — мир связей и соответствий, мир, где всё указывает на всё — был её личной галлюцинацией? Проекцией больного разума на нейтральный экран реальности?

Но тогда... тогда какая разница?

Если она создаёт реальность — значит, реальность есть. Пусть не та, которую видят другие. Пусть не та, которую можно измерить приборами. Но её реальность.

И если в этой реальности есть карта...

Значит, есть и территория.

Вебер ждал её в командном центре.

— Координатор согласился на встречу, — сказал он вместо приветствия. — Но предупреждаю: он настроен скептически.

— Все настроены скептически. — Лейла допила кофе и выбросила стаканчик. — Это их работа.

— Что вы собираетесь предложить?

Она посмотрела на него. На главный экран, где мерцали данные очередного запуска. На людей за терминалами — физиков, инженеров, техников. Людей, которые тратили жизни на изучение реальности.

— Эксперимент, — сказала она. — Я хочу провести эксперимент.

— Какой?

Лейла улыбнулась. Впервые за три недели — улыбнулась.

— Хочу пойти по карте. И посмотреть, куда она ведёт.

Глава 3. Порог

Командный центр FCC-hh, ЦЕРН-3. Три недели спустя.

Амара Диалло не доверяла физикам.

Это было не предубеждение — это был опыт. Двадцать лет в службе безопасности критической инфраструктуры научили её простой истине: люди, которые понимают, как устроен мир, редко понимают, как он ломается. Они видят уравнения, модели, элегантные теории. Она видела то, что остаётся, когда теория встречается с реальностью.

Обычно это были трупы.

Она стояла у входа в командный центр FCC-hh, просматривая план эвакуации в третий раз, и думала о брате.

Кофи погиб на Фукусиме-2 в тридцать девятом. Не от радиации — от человеческой глупости. Инженеры знали, что система охлаждения ненадёжна. Знали, что датчики врут. Знали, что нужно остановиться и проверить. Но у них был график. Были сроки. Были люди в костюмах, которые говорили: «Ещё немного, ещё один эксперимент, мы почти у цели».

Кофи был техником. Он заметил утечку первым. Попытался предупредить. Его не послушали.

Потом было облако, и сирены, и эвакуация, которая началась слишком поздно. Кофи остался, чтобы вытащить двоих коллег, запертых в аварийном отсеке. Вытащил. А потом его лёгкие отказали — через три дня, в больнице, с Амарой у постели.

Последнее, что он сказал: «Они знали. Все знали. Просто хотели посмотреть, что будет».

Теперь она работала с людьми, которые хотели посмотреть, что будет, профессионально. И её работой было сделать так, чтобы что будет не убило никого.

По крайней мере, не слишком многих.

— Мадам Диалло?

Она обернулась. Молодой техник — бейдж гласил «П. Мюллер» — протягивал ей планшет.

— Последние показатели детекторов. Доктор Вебер просил передать.

Амара взяла планшет, пролистала данные. Ничего, в чём она разбиралась: графики, числа, аббревиатуры. Но внизу была пометка, сделанная рукой Вебера: «Сегодня. 14:00. Она настаивает».

Она.

Доктор Нурманова.

Амара видела её досье. Блестящий теоретик с историей психических проблем. Автор статьи, которую разгромили все рецензенты. Человек, который видел паттерны везде — и убедил руководство ЦЕРН, что паттерны реальны.

Амара не знала, гений она или сумасшедшая. Возможно, и то, и другое. В её опыте это часто шло вместе.

— Передайте Веберу, что я буду, — сказала она.

Дамир прилетел утром.

Лейла встретила его в аэропорту — впервые за три месяца вышла из комплекса на поверхность. Солнце било в глаза, и она щурилась, как крот, выбравшийся из норы.

Он шёл к ней через зал прилёта — высокий, широкоплечий, с сединой на висках, которой не было, когда они виделись в последний раз. В руках — только небольшая сумка. Он собирался остаться ненадолго.

— Лейла.

— Дамир.

Они обнялись. Его руки были тёплыми и надёжными, как всегда. Он пах домом — той смесью мыла, кофе и чего-то неуловимо своего, что она помнила двадцать лет.

— Ты похудела, — сказал он, отстраняясь.

— Много работы.

— Ты всегда много работаешь. Но раньше ты хотя бы ела.

Она не ответила. Он был прав, и они оба это знали.

— Как Мира? — спросила она вместо этого.

— Злится. — Дамир взял её за руку, повёл к выходу. — Ты пропустила её день рождения. Семнадцать лет, Лейла. Она ждала.

— Я знаю. Я... — Она запнулась. — Я не могла уехать. Не сейчас.

— Почему?

Она посмотрела на него. На его лицо — родное, знакомое, нормальное. Лицо человека, который жил в мире, где вещи имели смысл, где причины приводили к следствиям, где реальность была реальной.

Как объяснить ему то, что она видела?

— Мы нашли что-то, — сказала она. — Что-то... важное.

— Новую частицу?

— Нет. Не частицу. — Она помедлила. — Я не могу объяснить. Ты должен увидеть сам.

Дамир нахмурился.

— Лейла, я приехал, чтобы забрать тебя домой. Мира нуждается в матери. Я нуждаюсь в жене. Твоя работа... — Он вздохнул. — Я уважаю твою работу. Но она забирает тебя целиком.

— Я знаю.

— Тогда вернись. Хотя бы на месяц. Отдохни. Побудь с семьёй.

Лейла сжала его руку.

— Один день, — сказала она. — Дай мне один день. Посмотри, над чем я работаю. Потом — если скажешь уехать — уеду.

Он смотрел на неё долго. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше: не злость, не раздражение — страх.

— Что с тобой происходит? — тихо спросил он.

— Не знаю, — честно ответила она. — Но хочу, чтобы ты был рядом, когда узнаю.

Брифинг начался в два.

Командный центр заполнился людьми: операторы за терминалами, инженеры у консолей, техники в проходах. Вебер стоял у главного экрана, перебирая слайды. Рядом с ним — Юн, неподвижный и бледный, как статуя.

Амара заняла место у двери, спиной к стене. Профессиональная привычка: всегда видеть выход.

Лейла вошла последней, ведя за собой мужчину, которого Амара не знала. Высокий, крепкий, с лицом человека, который привык работать руками.

— Это Дамир, — сказала Лейла, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мой муж.

Вебер кивнул.

— Добро пожаловать, герр Нурманов. Надеюсь, вы понимаете: всё, что увидите здесь, конфиденциально.

— Понимаю.

Лейла села в первый ряд. Дамир — рядом, положив руку ей на плечо. Жест был защитный, почти собственнический.

Амара подумала: он боится за неё. Не её — за неё. Это было знакомое чувство. Она сама так боялась за Кофи, когда он рассказывал про утечку, про датчики, про людей, которые не хотели слушать.

И ничего не смогла сделать.

— Итак, — начал Вебер. — Сегодня мы проводим серию столкновений по параметрам, которые рассчитала доктор Нурманова. Протокол нестандартный: мы будем варьировать энергию и угол пучка согласно... — Он замялся. — Согласно карте.

— Карте? — переспросил кто-то из операторов.

— Паттерну в данных, — пояснила Лейла. — Мы обнаружили структуру. Если интерпретировать её как топологическую карту, она указывает на определённые конфигурации столкновений. Мы хотим проверить, что произойдёт, если следовать этим указаниям.

— Что должно произойти?

— Не знаю. — Лейла встала. — Это эксперимент. Мы проверяем гипотезу.

— Какую гипотезу?

— Что паттерн — не случайность. Что он... — Она остановилась, подбирая слова. — Что он указывает на что-то.

Тишина.

Амара видела лица: скептицизм, недоверие, профессиональное любопытство. Никто не понимал, что происходит. Включая, возможно, саму Нурманову.

— Протокол безопасности? — спросила Амара.

Все обернулись к ней.

— Стандартный, — ответил Вебер. — Мониторинг радиации, контроль пучка, аварийное отключение при превышении параметров.

— Эвакуация?

— Командный центр находится в двухстах метрах от точки столкновения, за четырьмя слоями защиты. В случае инцидента — три минуты до шлюзов.

— А если инцидент будет другим?

Вебер нахмурился.

— Каким другим?

Амара не ответила. Она сама не знала. Но чутьё — то самое, которое спасало ей жизнь в горячих точках, — говорило: что-то не так. Что-то будет не так.

— Начинаем, — сказала Лейла. — Первая серия: сто тысяч столкновений по базовым параметрам карты.

Первые часы были скучными.

Коллайдер работал как обычно: протоны разгонялись, сталкивались, детекторы фиксировали результаты. Данные текли на мониторы — бесконечные столбцы цифр, графики, диаграммы.

Амара стояла у своего поста, наблюдая за показателями безопасности. Всё было в норме.

Лейла сидела неподвижно, уставившись в экран. Дамир пытался с ней заговорить — она не отвечала. Юн стоял в углу, что-то бормоча себе под нос.

Около пяти вечера Вебер объявил:

— Девяносто тысяч. Ничего аномального.

— Продолжаем, — сказала Лейла.

— Может, стоит сделать перерыв? — предложил Дамир. — Ты не ела с утра.

— Потом.

Ещё час. Ещё десять тысяч столкновений.

И тогда это произошло.

Амара не сразу поняла, что изменилось. Просто воздух стал другим. Тяжелее. Гуще. Словно атмосфера сгустилась, как перед грозой.

— Аномалия, — тихо сказал один из операторов. — Детектор три фиксирует... — Он замолчал. — Я не понимаю, что это.

Лейла вскочила.

— Покажи.

На главном экране появилась диаграмма — облако точек, как тысячи раз до этого. Но в центре облака было что-то. Не точка — область. Она не вписывалась в статистику. Она выпадала из неё.

— Это в детекторе? — спросил Вебер.

— Нет. — Оператор покачал головой. — Это... в точке столкновения. Само пространство. Оно не восстанавливается.

— Что значит «не восстанавливается»?

— Обычно после столкновения квантовые флуктуации сглаживаются за десять в минус сорок третьей секунды. Здесь... — Он уставился на экран. — Здесь они стабилизировались. Область около десяти в минус двадцатой степени метра с другой метрикой.

Тишина.

Амара почувствовала, как волоски на руках встают дыбом.

— Другой метрикой? — переспросила она. — Что это значит?

— Пространство там иначе устроено, — ответила Лейла. Её голос был странным — не испуганным, а благоговейным. — Другая геометрия. Другие правила.

— Это опасно?

— Не знаю.

— Как это может быть «не знаю»?!

Лейла повернулась к ней. В её глазах было что-то, от чего Амаре стало не по себе.

— Потому что этого никогда не было раньше. Мы первые.

Следующий час прошёл в лихорадочной активности.

Операторы снимали показания. Теоретики спорили о природе аномалии. Вебер метался между терминалами, пытаясь понять, что происходит.

Аномалия не исчезала.

Она просто была. Крошечная область изменённого пространства, зависшая в точке, где за миллисекунду до этого столкнулись два протона. Она не делала ничего. Не излучала. Не поглощала. Просто присутствовала.

— Это как... — Юн заговорил впервые за несколько часов. — Как пузырь. Пузырь другой реальности.

— Что внутри? — спросил кто-то.

— Не внутри. — Юн покачал головой. — Снаружи. Мы — внутри. Оно — снаружи. Или... — Он замолчал, нахмурившись. — Нет. Это не так. Оно не внутри и не снаружи. Оно между.

— Между чем и чем?

— Между тем, что есть, и тем, что должно быть.

Амара подошла к Веберу.

— Нужно эвакуировать, — сказала она тихо.

— Почему? Аномалия стабильна. Показатели в норме.

— Показатели в норме, потому что мы не знаем, какие показатели измерять. — Она указала на экран. — Вы сами сказали: этого никогда не было раньше. Мы не знаем, что это. Не знаем, что оно делает. Не знаем, чем оно может стать.

— Если мы эвакуируем сейчас, мы потеряем возможность изучить...

— Вы потеряете людей.

Вебер посмотрел на неё.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. Чувствую.

Он хотел что-то ответить — но в этот момент кто-то крикнул:

— Кофе!

Все обернулись.

Маркус Вебер стоял у своего терминала, держа чашку. Кофе в ней кипел. Пар поднимался столбом, хотя секунду назад напиток был еле тёплым.

— Was zur Hölle... — прошептал он.

И кофе замёрз. Мгновенно. Пар исчез. Жидкость превратилась в лёд.

— Мои часы, — сказала Амара.

Она смотрела на свои запястья. На левом — наручные часы, которые носила двадцать лет. На правом — фитнес-браслет. Они показывали разное время. Не на минуты — на часы.

— Временны́е искажения, — прошептала Лейла. — Оно влияет на время.

— Эвакуация! — рявкнула Амара. — Всем к выходу! Немедленно!

Но никто не двинулся.

Потому что Юн изменился.

Он стоял посреди зала, глядя куда-то сквозь стену. Его глаза двигались несинхронно — левый смотрел влево, правый — вправо. Это было невозможно, физически невозможно, но это происходило.

— Я вижу, — сказал он. Голос был странным — многослойным, будто несколько человек говорили одновременно. — Я вижу, как это работает. Формула на доске... — Он указал на белую доску в углу, где кто-то набросал уравнения. — Она истинна. Не потому что доказана. Просто истинна. Я вижу её истинность, как вижу её цвет.

— Юн? — Лейла подошла к нему. — Юн, что с тобой?

Он повернулся к ней. Его зрачки были разного размера.

— Я понимаю, — сказал он. — Всё понимаю. Язык, о котором я говорил... язык реальности... он звучит. Я слышу его. Он говорит... — Он замолчал. — Нет. Не говорит. Есть. Он просто есть. И я — часть.

— Часть чего?

— Всего.

Лейла попятилась.

И тогда Амара увидела, что происходит с ней.

Нурманова стояла неподвижно, но её тело... мерцало. Не как голограмма — как что-то, что существует в нескольких состояниях одновременно. На долю секунды Амара видела две Лейлы: одну — здесь, в командном центре, другую — где-то ещё, в месте, которого не должно существовать.

— Я вижу, — прошептала Лейла. — Паттерны. Везде. Не ищу — вижу. Структура мира... она прозрачна.

Она повернулась к остальным. В её глазах горел свет, которого там раньше не было.

— Это не они говорят с нами, — сказала она. — Это мы — внутри них. Всегда были. Пространство — это не арена, на которой мы существуем. Пространство — это ткань. И ткань — живая. Нет, не живая. Вычисляющая. Мы — рябь на поверхности того, что считает себя.

— Лейла! — Дамир бросился к ней. — Лейла, что происходит?!

— Не подходи к ней! — крикнула Амара.

Но было поздно.

Дамир схватил жену за руку. И застыл.

Секунду ничего не происходило. Потом он закричал.

Это был не человеческий крик. Это был звук, который издаёт что-то, разрываемое на части. Его тело дрогнуло — не как живое существо, а как изображение на экране с помехами.

Амара видела: его левая рука двигалась быстро, как в ускоренной съёмке. Правая — медленно, почти неподвижно. Его лицо искажалось, половины жили в разном темпе.

— Дамир! — Лейла рванулась к нему, но что-то её удерживало — невидимая сила, или её собственное тело, переставшее подчиняться.

— Он рассинхронизируется! — крикнул кто-то. — Его части существуют в разных временных потоках!

Дамир упал на колени.

Его сердце — Амара не знала, как она это видит, но видела — его сердце билось в прошлом. Мозг работал в будущем. Руки, ноги, органы — каждый в своём времени.

Он был жив. Но не одновременно.

— Помогите ему! — кричала Лейла. — Сделайте что-нибудь!

Никто не двигался. Никто не знал, что делать.

Дамир смотрел на жену. Его глаза — единственное, что осталось синхронным — были полны понимания. Не страха. Понимания.

— Лейла, — прошептал он. Губы двигались не в такт звуку. — Лейла, я...

Он не договорил.

Его тело сложилось. Не упало — сложилось, как карточный домик, как оригами, которое разворачивается обратно. Три секунды — и там, где был человек, осталась только... форма. Очертания. Отпечаток на полу, который тут же исчез.

Лейла закричала.

И аномалия ответила.

Амара почувствовала это раньше, чем увидела: волна, прошедшая через комнату. Не физическая — онтологическая. Волна изменённой реальности.

Аномалия схлопнулась.

За миллисекунду — или за вечность, она не могла определить — пространство втянулось в себя. Точка, где был пузырь другой метрики, выгорела. Не огнём — отсутствием.

Тишина.

Амара стояла, держась за стену. Её ноги не слушались. Её часы — оба — остановились.

Маркус Вебер сидел на полу, обхватив голову руками. Он изменился. Его волосы, минуту назад тронутые сединой, теперь были полностью белыми. Морщины на лице углубились. Он постарел — на десять, двенадцать лет — за секунды.

— Маркус? — Амара присела рядом. — Маркус, вы меня слышите?

Он поднял голову. Глаза были мутными, потерянными.

— Zwölf Jahre, — прошептал он. — Я помню двенадцать лет, которых не было. Я помню свою смерть. Я помню...

Он не договорил. Потерял сознание.

Юн стоял там же, где и раньше. Неподвижный. Его глаза всё ещё двигались несинхронно — теперь это было постоянно, не мерцание, а состояние.

— Интересно, — сказал он своим новым, многослойным голосом. — Коррекция ошибки. Они не знали, что мы здесь. Теперь — знают. Или не знают. Или знание — не то слово.

— Юн! — Амара схватила его за плечи. — Что произошло?! Что это было?!

Он посмотрел на неё. Один глаз смотрел сквозь неё, в какое-то другое время.

— Мы постучали, — сказал он. — И дверь приоткрылась. А за дверью — не комната. За дверью — стена. И стена сделана из нас.

Амара отпустила его. Повернулась к Лейле.

Нурманова сидела на полу, там, где только что был её муж. Её руки лежали на пустом месте — гладили воздух, которого там не было.

— Лейла?

Молчание.

— Лейла!

Она подняла голову. В её глазах было что-то, от чего Амара отступила на шаг.

Не боль. Не ужас. Понимание.

— Я слышала, — прошептала Лейла. — В момент схлопывания. Я слышала... не голос. Процесс. Он сказал... — Она замолчала. — Нет. Он не сказал. Он был. «Несогласованный узел. Пересчёт». Не сообщение мне. Сообщение о нас. Или ни о чём. Просто... лог. Запись.

— О чём вы говорите?

— О том, что мы для них, — сказала Лейла. — Погрешность. Баг. Несогласованность в вычислении. Они нас не ненавидят. Не любят. Не знают. Они просто... поправляют. Как вы поправляете опечатку, не думая о буквах.

Она посмотрела на свои руки. На место, где был Дамир.

— Он... его больше нет. Не умер. Пересчитан. Его существование создавало несогласованность. И несогласованность... исправили.

— Это безумие, — сказала Амара. — То, что вы говорите, — безумие.

— Да, — согласилась Лейла. — Но это правда. И я не знаю, что с этим делать.

Скорая прибыла через двадцать минут.

Маркуса увезли на носилках — он так и не пришёл в сознание. Врачи качали головами, не понимая, как человек может постареть на двенадцать лет за минуты.

Юна не смогли сдвинуть с места. Он стоял, как статуя, глядя куда-то вдаль несинхронными глазами. Когда его пытались тронуть, кожа была неправильной — не твёрдой, не мягкой, а неопределённой, как будто она существовала в нескольких состояниях.

Тело Дамира не нашли.

Вскрытия не было — нечего было вскрывать. Остались только записи детекторов, показывающие момент, когда человек по имени Дамир Нурманов перестал существовать как согласованная сущность.

Амара написала отчёт. Потом стёрла его и написала снова. Потом снова стёрла.

Как описать то, чего не должно быть? Какие слова использовать для события, которое отрицает саму природу слов?

Около полуночи она зашла в командный центр.

Лейла сидела на том же месте, где Амара оставила её шесть часов назад. Не двигалась. Не плакала. Просто смотрела в пустоту.

— Доктор Нурманова.

Молчание.

— Лейла.

Она моргнула. Медленно повернула голову.

— Вы ещё здесь.

— Я отвечаю за безопасность. Моя работа — быть здесь.

— Безопасности больше нет. — Лейла криво усмехнулась. — Её никогда не было. Мы думали, что понимаем мир. Что контролируем эксперименты. Что мы наблюдаем реальность. А на самом деле...

— Что на самом деле?

— На самом деле мы — часть эксперимента. Не наблюдатели — данные. Мы думали, что стучим в дверь. А мы были дверью.

Амара села рядом с ней на пол.

— Ваш муж, — сказала она тихо. — Мне жаль.

— Не надо. — Лейла покачала головой. — Он приехал, чтобы забрать меня домой. Чтобы я вернулась к нормальной жизни. К Мире. К нему. — Она помолчала. — Он спасал меня. И умер, потому что я была слишком близко к... к этому.

— Это не ваша вина.

— Это именно моя вина. — Лейла повернулась к ней. — Я нашла паттерн. Я настояла на эксперименте. Я была так уверена, что права, что не подумала...

Она замолчала.

— Не подумали о чём?

— О том, что правда может убивать. О том, что некоторые двери не надо открывать. О том, что... — Голос её сорвался. — О том, что он был прав. Юн. Когда сказал: «Если найдёшь что-то — это не значит, что это есть». Я нашла. И создала. И теперь...

Она посмотрела на пустое место рядом с собой.

— Теперь Дамира нет. И это — моё создание. Моя интерпретация. Моя...

Она не закончила.

Потому что больше нечего было говорить.

Под утро Амара вышла на поверхность.

Женева просыпалась: огни зажигались в окнах, машины выезжали на улицы, люди шли на работу. Обычный день. Обычный мир.

Они не знали.

Никто не знал, что под их ногами, в двухстах метрах под землёй, реальность треснула. Что человек умер — не умер, пересчитался — потому что его существование было опечаткой в тексте вселенной. Что физик-теоретик с диагнозом ОКР открыла дверь, за которой не было ничего — и это ничего ответило.

Амара достала телефон. Набрала номер.

— Женевская штаб-квартира, — ответил голос. — Слушаю.

— Это Диалло. Инцидент в ЦЕРН-3. Четыре пострадавших. Один... — Она запнулась. — Один летальный исход. Требуется группа зачистки.

— Характер инцидента?

Амара долго молчала, глядя на восходящее солнце.

— Неизвестно, — сказала она наконец. — Характер инцидента неизвестен.

И это была правда.

Самая страшная правда из всех.

Глава 4. Протокол Тишины

Закрытое заседание, Женева. Две недели после инцидента.

Комната для допросов была белой.

Не больничной белизной — той, что успокаивает, обещает стерильность и заботу. Это была белизна отсутствия: ни картин на стенах, ни узоров на полу, ни даже теней в углах. Свет падал отовсюду и ниоткуда, уничтожая глубину, превращая пространство в плоскую абстракцию.

Лейла сидела за столом — тоже белым, с единственной папкой посередине. Напротив неё — мужчина в сером костюме, чьё лицо она забывала сразу, как только отводила взгляд. Не потому что оно было незапоминающимся — потому что её мозг отказывался тратить на него ресурсы.

Все ресурсы уходили на то, чтобы не видеть.

Стены были белыми, но она видела сквозь них. Не буквально — не рентгеновское зрение, не сверхспособность из комиксов. Она видела структуру. Атомную решётку краски. Кристаллическую сетку бетона под ней. Вибрации молекул воздуха — не хаотичные, а организованные, подчинённые законам, которые она раньше только записывала в уравнениях.

Теперь она их видела.

— Доктор Нурманова.

Голос следователя вернул её в комнату. Она моргнула. Сосредоточилась на его лице — среднем, никаком, удобном для забывания.

— Да?

— Вы слышали мой вопрос?

— Нет. Простите. Повторите.

Он посмотрел на неё — оценивающе, как смотрят на вещь, решая, стоит ли она своей цены.

— Я спросил: вы знали, что эксперимент опасен?

Лейла помолчала.

— Я знала, что он может быть опасен, — сказала она наконец. — Как любой эксперимент на высоких энергиях. Мы принимали стандартные меры предосторожности.

— Стандартные меры предосторожности не предусматривают временны́х аномалий.

— Ничто не предусматривало временных аномалий. Мы не знали, что они возможны.

Следователь открыл папку. Перелистнул несколько страниц.

— Согласно показаниям свидетелей, вы настаивали на проведении эксперимента, несмотря на возражения членов команды. Вы интерпретировали статистический паттерн как... — он сверился с записью — ...как «приглашение». Можете пояснить, что вы имели в виду?

Лейла закрыла глаза.

Приглашение.

Она сама использовала это слово? Она не помнила. Последние две недели слились в одно серое пятно: похороны, которых не было, потому что не было тела. Звонки Миры, на которые она не отвечала. Ночи без сна, когда она лежала в темноте и видела — видела — структуру матраса под собой, решётку потолка над головой, танец электронов в проводке.

— Доктор Нурманова?

Она открыла глаза.

— Я ошиблась, — сказала она.

Следователь поднял бровь.

— В чём именно?

— Во всём. — Лейла посмотрела на свои руки. Они лежали на столе — бледные, с обкусанными ногтями. Руки человека, который потерял контроль. — Я увидела паттерн в данных. Структуру, которой там не должно было быть. И я решила... — Она запнулась. — Нет. Я хотела, чтобы это что-то значило. Чтобы там было послание. И я интерпретировала структуру как карту, как инструкцию, как... как приглашение.

— На чём основывалась эта интерпретация?

— Ни на чём.

Тишина.

— Ни на чём? — переспросил следователь.

— Ни на чём, кроме моего желания. — Лейла подняла голову. — Я — человек, который видит паттерны везде. Это называется апофения. Или обсессивно-компульсивное расстройство. Или дар, в зависимости от того, кого спросить. Я увидела структуру в данных и решила, что она что-то значит. Возможно, она не значила ничего.

— Но вы убедили руководство ЦЕРН провести эксперимент.

— Да.

— И в результате этого эксперимента погибли четыре человека.

Лейла сглотнула.

— Да.

— Включая вашего мужа.

— Да.

Следователь закрыл папку.

— Доктор Нурманова, вы понимаете, что ваши действия могут быть квалифицированы как халатность, повлёкшая смерть?

— Понимаю.

— И всё же вы утверждаете, что действовали из научного интереса, а не из злого умысла?

Лейла почти рассмеялась. Злой умысел. Как будто она хотела убить Дамира. Как будто планировала, готовилась, радовалась результату.

— Я действовала из... — Она остановилась, подбирая слово. — Из компульсии. Я не могла не искать. Не могла не проверять. Это не оправдание — это объяснение. Я знаю разницу.

Следователь смотрел на неё. Его лицо не выражало ничего — профессиональная пустота.

— Что вы думаете о природе аномалии? — спросил он.

Вопрос застал её врасплох.

— Это имеет отношение к делу?

— Возможно.

Лейла помолчала. Что она думала? Две недели назад она была уверена: они прикоснулись к чему-то реальному. К сущностям, живущим на планковском масштабе. К «узловым» — тем, кто плетёт ткань пространства-времени.

Теперь — она не знала.

— Я больше не уверена, что они существуют, — сказала она тихо.

— Они?

— Сущности. Разумы. Кто-то, кто мог бы... — Она покачала головой. — Когда мы увидели аномалию, я решила, что это контакт. Что они отвечают на наш эксперимент. Но теперь... — Она посмотрела на белые стены. — Теперь я думаю: возможно, мы просто видим эффекты. Последствия того, что пространство имеет структуру. Как увидеть лицо в облаке и решить, что облако смотрит на тебя.

— То есть вы считаете, что аномалия была... естественным явлением?

— Я не знаю, что я считаю. — Лейла потёрла виски. — Я знаю только, что четыре человека мертвы. Что мой муж... пересчитан. И что я несу за это ответственность, независимо от того, были там сущности или нет.

Следователь сделал пометку в блокноте.

— Последний вопрос, — сказал он. — Если бы вам предложили повторить эксперимент — с новыми мерами предосторожности, с большей командой — вы бы согласились?

Лейла долго молчала.

Да, сказал голос внутри. Да, конечно, ты бы согласилась. Ты должна знать. Ты всегда должна знать.

Но другой голос — тише, новее — говорил иное: Дамир. Маркус. Юн. Люди, которые никогда не будут прежними. Это цена. Ты готова платить её снова?

— Нет, — сказала она вслух.

И сама не знала, правда это или ложь.

Заседание комиссии длилось шесть часов.

Лейлу не пустили внутрь — она была предметом обсуждения, не участником. Она сидела в коридоре, на жёсткой пластиковой скамье, и смотрела на закрытую дверь.

За дверью решали её судьбу. И не только её — судьбу всей программы, всего направления исследований. Одни требовали запрета: никаких экспериментов выше определённого порога энергии, никогда, нигде. Другие настаивали на продолжении: один инцидент — не приговор, наука требует жертв, мы не можем остановиться, когда так близко к ответу.

Какому ответу? На какой вопрос?

Лейла не знала. Раньше она думала, что знает: вопрос был о природе реальности, об устройстве пространства-времени, о фундаменте всего сущего. Теперь вопрос казался другим: имеем ли мы право спрашивать?

Дверь открылась.

Вышел человек в военной форме — американский генерал, судя по знакам различия. За ним — китайский дипломат в идеальном костюме. За ним — женщина с русским акцентом, которая говорила по телефону быстро и тихо.

Они не смотрели на Лейлу. Она была для них мебелью — скамейкой, лампой, пятном на стене.

Последним вышел швейцарский чиновник — тот, что вёл заседание. Он остановился перед ней.

— Доктор Нурманова.

— Да?

— Комиссия приняла решение.

Он помолчал. Лейла ждала.

— Вы освобождены от ответственности, — сказал он. — Недостаточно доказательств для обвинения в халатности. Инцидент признан... — он сверился с планшетом — ...«непредвиденным следствием экспериментальной деятельности».

Лейла не почувствовала облегчения.

— И что теперь?

— Вам запрещено участвовать в экспериментах с высокими энергиями. Бессрочно. Ваш допуск к данным FCC-hh аннулирован. Вы обязаны покинуть территорию ЦЕРН в течение сорока восьми часов.

— А сама программа?

Чиновник помедлил.

— Это не ваше дело, доктор Нурманова.

— Это именно моё дело. — Она встала. — Я начала это. Я должна знать, чем это закончится.

Он посмотрел на неё — с чем-то похожим на жалость. Или на презрение. Трудно было различить.

— Программа не будет закрыта, — сказал он. — Комиссия признала инцидент... значимым. Если аномалия реальна, она представляет интерес. Стратегический интерес.

— Стратегический?

— Китай уже запустил аналогичную программу. — Чиновник понизил голос. — США — через неделю. Россия — через месяц. Мы не можем позволить себе отстать.

Лейла почувствовала, как что-то холодное сжимается в груди.

— Вы понимаете, что произошло? — спросила она. — Четыре человека погибли. Пространство разорвалось. Это не открытие — это предупреждение.

— Это — возможность. — Чиновник убрал планшет. — Прощайте, доктор Нурманова. Надеюсь, мы больше не увидимся.

Он ушёл.

Лейла осталась одна в коридоре, с запретом на работу и знанием, которое не могла никому передать.

Она не вернулась в Алматы.

Вместо этого сняла квартиру в пригороде Женевы — крошечную, с видом на парковку. Дешёвую. Анонимную. Место, где можно было исчезнуть.

Днём она спала — или пыталась. Ночью сидела у окна и смотрела на город.

Женева жила своей жизнью. Машины ездили. Люди ходили. Огни зажигались и гасли. Мир продолжался, не зная, что под ним — под улицами, под домами, под всей толщей камня и почвы — реальность изменилась.

Или не изменилась. Может быть, она всегда была такой. Может быть, «изменение» было иллюзией — проекцией человеческого страха на нейтральный экран физики.

Лейла не знала.

Она знала только одно: она больше не могла не видеть.

Это началось в первую ночь после допроса.

Она проснулась в три часа — резко, как от удара. Темнота вокруг была абсолютной: шторы задёрнуты, уличные фонари не добивали до четвёртого этажа.

Но темноты не было.

Она видела комнату. Не глазами — чем-то другим. Она видела стены — не поверхность, а структуру. Кирпичи под штукатуркой. Раствор между кирпичами. Молекулы раствора, связанные силами, которые она раньше только описывала в уравнениях.

Глубже. Атомы. Электроны, вращающиеся вокруг ядер. Кварки внутри протонов. И ещё глубже — там, где заканчивалась материя и начиналось пространство.

Спиновые сети.

Она видела их. Не воображала — видела. Узлы и рёбра. Квантовые числа, определяющие объём и площадь. Геометрия, возникающая из переплетения состояний.

Это было красиво. Это было ужасно. Это было истинно — с такой очевидностью, что она не могла понять, как раньше этого не замечала.

Мы всегда были внутри, подумала она. Всегда. С первого атома, с первой клетки. Мы — часть ткани. Не снаружи, глядящие внутрь. Внутри, думающие, что мы снаружи.

Она встала. Подошла к окну. Отдёрнула штору.

Город лежал перед ней — россыпь огней в чёрном море ночи. Но она видела больше. Гравитационные волны, искажающие пространство вокруг каждой массы. Термические колебания атмосферы — не хаотичные, а подчинённые закономерностям, которые теперь были очевидны. Квантовый шум — мерцание неопределённости на границе реального и возможного.

И сквозь всё это — сеть. Невидимая для обычных глаз, но для неё теперь — единственная реальность.

Она подняла руку. Посмотрела на неё.

Кожа. Клетки. Органеллы. Молекулы. Атомы. Глубже, глубже, глубже — до самого дна, до планковского масштаба, где пространство переставало быть местом и становилось процессом.

И там — паттерн. Тот же паттерн, что в данных коллайдера. Тот же, что в стенах. Тот же, что в звёздах за облаками.

Они везде, подумала она. Или — они и есть везде. Нет разницы между «быть везде» и «быть всем». Мы искали их — а они были нами. Были мной.

Она засмеялась — тихо, сухо. Смех человека, который понял шутку, но не нашёл её смешной.

Юн был прав, подумала она. Если найдёшь что-то — это не значит, что оно есть. Это значит, что ты его создала.

Но что, если я создала — себя?

Что, если всё это — галлюцинация? Продолжение болезни, которая всегда была со мной? Апофения, вышедшая из-под контроля?

Она не знала. Не могла знать. Граница между «видеть реальность» и «галлюцинировать реальность» стёрлась — если она вообще когда-либо существовала.

Может быть, все гении — это люди, чьи галлюцинации оказались полезными, подумала она. А все безумцы — те, чьи галлюцинации причинили вред.

К какой категории отношусь я?

Дамир бы знал. Дамир всегда знал, когда её заносило. Он был её якорем — точкой отсчёта, нормальностью, к которой можно было вернуться.

Теперь Дамира не было.

И возвращаться было некуда.

Утром она позвонила Мире.

Долгие гудки. Она почти повесила трубку — и тогда дочь ответила.

— Мама?

Голос был холодным. Отчуждённым. Голос человека, который не хочет разговаривать, но не может не ответить.

— Привет, — сказала Лейла.

— Что тебе нужно?

Услышать твой голос. Знать, что ты реальна. Что я не выдумала тебя, как, возможно, выдумала всё остальное.

— Хотела узнать, как ты.

— Серьёзно? — Мира фыркнула. — Ты не звонила две недели. Ты не приехала на похороны папы. Которых не было, потому что тела не было, потому что ты...

Она не договорила.

— Я знаю, — сказала Лейла. — Я знаю, что это моя вина.

— Тогда зачем звонишь?

— Потому что я... — Она замолчала. Как объяснить? Как сказать дочери: я больше не уверена, что реальность реальна? Что я вижу структуру мира, и не знаю, существует ли она вне моей головы?

— Потому что я хотела услышать твой голос, — сказала она наконец. — Просто... услышать.

Тишина в трубке.

— Мама, — сказала Мира, и в её голосе было что-то новое — не злость, а страх. — Что с тобой происходит?

— Не знаю.

— Ты в порядке?

Нет. Я вижу спиновые сети невооружённым глазом. Я не уверена, что вселенная существует отдельно от моего восприятия. Я убила твоего отца, потому что не смогла не искать паттерны.

— Я справлюсь, — сказала Лейла. — Не волнуйся за меня.

— Я не волнуюсь. — Голос снова стал холодным. — Я злюсь. Это разные вещи.

— Знаю.

— Ты всегда знаешь. Это и есть проблема.

Мира повесила трубку.

Лейла осталась сидеть с телефоном в руке, глядя на погасший экран. В чёрном стекле отражалось её лицо — бледное, осунувшееся. Незнакомое.

Она права, подумала Лейла. Я всегда знаю. Всегда вижу. Всегда нахожу.

И именно поэтому всё ломается.

Той ночью она не спала.

Сидела у окна, наблюдая за городом. Огни. Машины. Люди, идущие по улицам — крошечные фигурки, каждая со своей жизнью, своими проблемами, своим неведением.

Они не знали. Не видели. Для них мир был простым: твёрдая земля под ногами, надёжное небо над головой, реальность, которая просто есть.

Лейла им завидовала.

И одновременно — не могла бы вернуться. Даже если бы захотела. Дверь, которую она открыла, не закрывалась. Зрение, которое она обрела — или которое её поразило — было необратимым.

Они не остановятся, думала она, глядя на город. Китай. США. Россия. Все, кто узнал. Они будут продолжать. Стучать в дверь. Тянуться к тому, что на другой стороне.

И однажды — дверь откроется шире.

И тогда...

Она не знала, что будет тогда. Но чувствовала: это будет плохо. Не потому что они — кем бы они ни были — враждебны. А потому что они — не мы. Не наши масштабы. Не наши категории. Не наше бытие.

Мы для них — рябь на воде, подумала она. Узор на поверхности. Они могут смотреть сквозь нас и не замечать. Могут коснуться нас и не почувствовать.

И мы для них — помеха. Не враг. Не жертва. Помеха. Баг в коде. Опечатка в тексте.

Которую нужно исправить.

Она закрыла глаза. Паттерны продолжали плясать под веками — неостановимые, неизбежные, истинные.

Или ложные.

Она больше не знала разницы.

И это было страшнее всего.

Глава 5. Валетта

Остров Мальта, Средиземное море. Четыре месяца после первого инцидента.

Мальта встретила её солнцем.

После женевской серости — ослепительной, почти жестокой яркостью. Небо было синим до неприличия, море — ещё синее, и древние стены Валетты сияли медовым золотом, как будто ничего не случилось. Как будто мир не изменился.

Лейла щурилась за стеклом такси, наблюдая за городом. Узкие улицы, барочные церкви, туристы с камерами. Триста сорок тысяч человек жили на этом острове, и ни один из них не знал, что под их ногами строится машина, которая может всё это уничтожить.

Или не может, поправила она себя. Ты не знаешь. Ты только предполагаешь.

Но предположения становились всё мрачнее.

Проект «Гиперион» был детищем европейской паники. После инцидента в ЦЕРН — который официально назывался «аномалией детектора», а неофициально не назывался никак — Евросоюз решил не отставать от глобальной гонки. Китай строил свой коллайдер в Гуанчжоу. Американцы расконсервировали Теватрон. Россия вела переговоры о площадке под Новосибирском.

Все хотели прикоснуться к тому, что убило Дамира.

Все хотели понять.

Лейла тоже хотела. В этом была ирония: её отстранили от официальной работы, лишили допуска, практически объявили персоной нон грата в научном сообществе. И всё же — позвонили. Неофициально. Без протоколов и записей.

«Нам нужен ваш взгляд», — сказал голос в трубке. Французский акцент, бюрократическая осторожность. «Вы единственная, кто видел аномалию изнутри. Кто выжил».

Кто выжил, подумала она тогда. Как будто это достижение. Как будто я не убила человека, которого любила, своим желанием понять.

Она согласилась. Не потому что простила себя — прощения не было и не будет. Потому что не могла не знать. Это было её проклятие, её болезнь, её единственный талант: видеть паттерны и следовать за ними до самого конца.

До какого конца — она скоро узнает.

Комплекс «Гиперион» располагался под землёй, в переоборудованных катакомбах на окраине острова.

Мальтийцы хоронили здесь мёртвых тысячи лет. Финикийцы, римляне, арабы, рыцари — все оставили свой след в этих туннелях. Теперь туннели расширили, укрепили, наполнили оборудованием стоимостью в миллиарды евро.

Мы строим будущее на костях, подумала Лейла, спускаясь в лифте. Как всегда.

Командный центр был меньше, чем в ЦЕРН, — компактный, эффективный, набитый людьми как банка сардинами. Французы, немцы, итальянцы, испанцы — вся Европа собралась под землёй Мальты, чтобы повторить эксперимент, который уже убил четверых.

И первым, кого она увидела, был Юн.

Он стоял в углу — неподвижный, бледный, другой. Его глаза по-прежнему двигались несинхронно — теперь это было не так заметно, он научился контролировать, но при определённом освещении становилось видно: левый зрачок смотрит в одну сторону, правый — в другую.

— Юн.

Он повернулся. Узнавание мелькнуло в его лице — медленное, словно сигнал шёл издалека.

— Лейла.

— Ты здесь.

— Да.

Она подошла ближе. Он изменился сильнее, чем она ожидала. Похудел — скулы торчали как лезвия под серой кожей. Руки, когда он поднял их в приветствии, дрожали мелкой, непрекращающейся дрожью.

— Как ты? — спросила она.

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я вспоминаю.

— Что?

— Не знаю. — Он указал на стол в углу. На нём лежали стопки бумаг, исписанных его почерком — мелким, убористым, плотным. — Уравнения. Формулы. Они приходят ночью. Я просыпаюсь и записываю. Не вывожу — вспоминаю. Как будто знал их всегда, но забыл.

Лейла взяла верхний лист. Математика была ей знакома — тензоры, операторы, интегралы. Но структура уравнений была неправильной. Слишком элегантной. Слишком истинной.

— Что это описывает?

— Не знаю. — Юн забрал лист. — Они говорят, что это бессмыслица. Что я схожу с ума. — Он помолчал. — Может, они правы. Может, я просто генерирую шум и придаю ему форму уравнений.

— А может, нет.

— А может, нет. — Он посмотрел на неё своими несинхронными глазами. — Ты всё ещё видишь?

Она не спросила, что он имеет в виду. Она знала.

— Да.

— Хуже или лучше?

— Иначе. — Она оглядела командный центр. Люди, мониторы, кабели. Но за всем этим — структура. Решётка пространства-времени, на которой всё это держалось. Она видела её всегда теперь: во сне и наяву, с закрытыми глазами и открытыми. — Я больше не ищу. Просто вижу.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — честно ответила она. — Не знаю, реально ли то, что я вижу. Или я просто... сломалась окончательно.

Юн кивнул. Он понимал. Он был таким же — сломанным или просветлённым, в зависимости от точки зрения.

— Они сегодня запускают Гиперион-7, — сказал он. — Хотят создать стабильное окно.

— Как в ЦЕРН?

— Больше. Они думают, что могут контролировать размер. Что ошибка была в масштабе, а не в самой идее.

Лейла почувствовала холод в животе.

— И что ты думаешь?

Юн долго молчал. Потом сказал — тихо, так тихо, что она едва расслышала:

— Я думаю, что они не понимают, с чем играют. Они думают, что это физика. Уравнения. Контролируемый эксперимент. — Он покачал головой. — Это не физика. Это... — Он замялся, подбирая слово. — Хирургия. На живом теле. Без анестезии. Без понимания анатомии.

— Тело?

— Реальность. Пространство-время. То, из чего мы сделаны. — Он посмотрел на свои руки. — Когда мы создаём аномалию, мы не открываем дверь. Мы... режем. Рвём ткань. И ткань — реагирует.

— Как?

— Пока не знаю. Но узнаем. — Он улыбнулся — криво, невесело. — Скоро узнаем.

Эксперимент начался в полдень.

Лейла стояла в углу командного центра, наблюдая за процедурой. Формально она была «наблюдателем» — без права голоса, без доступа к управлению. Её попросили только смотреть и говорить, если увидит что-то странное.

Всё странное, хотела она сказать. Сам факт, что вы делаете это — странный. Безумный. Самоубийственный.

Но она молчала.

Коллайдер «Гиперион» был компактнее, чем FCC-hh, — кольцо диаметром всего три километра, упакованное в мальтийские катакомбы. Магниты нового поколения позволяли достигать сопоставимых энергий при меньшем размере. Теория гласила, что это безопаснее — меньше масштаб, меньше потенциальный ущерб.

Теория много чего гласит, подумала Лейла.

— Пучок стабилен, — доложил оператор. — Готовы к столкновению.

Руководитель проекта — тот самый француз, что звонил ей — кивнул.

— Начинаем серию. Протокол Гиперион-7.

Столкновения пошли одно за другим. Лейла смотрела на мониторы, на бегущие строки данных, на графики, которые для большинства присутствующих были просто кривыми, а для неё — языком. Она читала их как текст, написанный на наречии, которое понимала лишь наполовину.

Час. Два. Три.

Ничего, думала она. Может быть, я ошиблась. Может быть, всё это — паранойя. Может быть...

— Аномалия, — тихо сказал кто-то.

Лейла подалась вперёд.

На главном экране, в центре диаграммы рассеяния, появилась точка. Не такая, как в ЦЕРН, — меньше, чётче, стабильнее. Окно. Они создали окно.

— Есть! — Руководитель вскочил. — Диаметр?

— Два целых три десятых сантиметра. Стабильно. Не флуктуирует.

— Метрика?

— Отличается от фоновой на семнадцать процентов. Согласуется с предсказаниями.

Радостные возгласы. Аплодисменты. Кто-то открыл шампанское — Лейла слышала хлопок пробки сквозь гул голосов.

Она не праздновала.

Она смотрела.

Окно висело в точке столкновения — крошечная область изменённого пространства. Детекторы фиксировали его параметры: размер, плотность, метрику. Для всех остальных это были числа на экране.

Для Лейлы это было живое.

Она видела его сквозь стены, сквозь километры камня и бетона. Не глазами — тем другим зрением, которое появилось после инцидента. Окно было не дырой, не прорехой. Оно было узлом. Точкой, где нити пространства-времени сплетались иначе — плотнее, напряжённее. Как шрам на ткани. Как рубец.

— Переходим к фазе два, — объявил руководитель. — Расширение.

Лейла вздрогнула.

— Что?

— Мы попробуем увеличить диаметр окна. Постепенно, контролируемо. Хотим проверить, можно ли масштабировать эффект.

— Нет, — сказала Лейла. — Не делайте этого.

Все обернулись к ней.

— Простите?

— Вы не понимаете, что это такое. — Она шагнула вперёд. — Это не дыра. Вы не можете просто расширить дыру. Это узел. Сплетение. Когда вы пытаетесь его расширить, вы натягиваете нити вокруг.

— Нити? — Руководитель нахмурился. — Доктор Нурманова, мы пригласили вас как наблюдателя, но...

— Слушайте меня. — Она подошла к главному экрану. — Я вижу это. Не на мониторах — вижу. Пространство вокруг окна под напряжением. Если вы попытаетесь расширить его...

— Что произойдёт?

Она не знала. Честно не знала. Но чувствовала — тем же чувством, что вело её всю жизнь, к паттернам и структурам, к открытиям и катастрофам.

— Вы порвёте, — сказала она. — Не окно — пространство вокруг. Линии напряжения разойдутся, и...

— Доктор Нурманова. — Голос руководителя стал жёстким. — Мы благодарны за вашу экспертизу, но наша модель не предсказывает ничего подобного. Мы провели тысячи симуляций. Риски минимальны.

— Ваши симуляции не учитывают структуру.

— Какую структуру?

Ту, которую вы не видите, хотела она сказать. Ту, которую я не могу доказать. Ту, которая, возможно, существует только в моей больной голове.

— Пожалуйста, — сказала она вместо этого. — Подождите. Дайте мне время проанализировать...

— У нас нет времени. — Руководитель кивнул оператору. — Начинаем фазу два.

Лейла повернулась к Юну. Он стоял в своём углу, неподвижный, с выражением человека, который смотрит на неизбежное.

— Юн, — сказала она. — Скажи им.

Он покачал головой.

— Они не послушают. Они никогда не слушают.

— Но...

— Поздно, — сказал он. — Уже поздно.

На экране окно начало расти.

Сначала всё шло по плану.

Два целых три десятых сантиметра. Два целых пять. Два целых семь. Диаметр увеличивался плавно, контролируемо. Руководитель улыбался. Операторы вводили команды с уверенностью людей, которые знают, что делают.

Лейла смотрела на окно — не на мониторы, на само окно, сквозь стены и камень — и видела, как напряжение растёт.

Нити пространства-времени — не метафора, не образ, реальность, которую она теперь видела — растягивались вокруг узла. Как ткань вокруг пальца, который вдавливается в неё. Сначала ткань поддаётся. Потом сопротивляется. Потом — рвётся.

— Остановите, — сказала она. — Пожалуйста, остановите.

Никто не слушал.

Три сантиметра. Три целых два. Напряжение достигло предела. Она чувствовала это — как чувствуют приближение грозы, как слышат ультразвук, который не должны слышать.

— Остановите! — закричала она. — Вы не расширяете — вы рвёте!

И тогда окно расширилось.

Не постепенно. Не контролируемо. Оно взорвалось — вовне, по линиям напряжения, которые только она видела. За долю секунды — ноль целых семь десятых секунды, узнает она потом — область изменённой физики распространилась от точки столкновения до границ острова.

Лейла успела увидеть — успела понять — прежде чем мир перестал быть миром.

Она видела, как волна катится сквозь камень. Не разрушая — изменяя. Атомы не взрывались — они переставали понимать, как быть атомами. Молекулы теряли связи. Структуры растворялись.

Она видела, как командный центр потёк. Бетон стал мягким, как глина. Металл согнулся, как воск. Люди...

Люди распались.

Не умерли — это было бы слишком просто, слишком понятно. Они потеряли когерентность. Их клетки перестали знать, что они — часть организма. Каждая клетка осталась живой — на мгновение — но уже не вместе. Уже не человеком.

Лейла закричала.

И тогда — голос.

Это не был голос.

Это была структура, которая интерпретировалась как голос. Паттерн в хаосе, который её изменённый мозг переводил в слова.

«Ǫ̸̛͓̲̈́̓̈́U̵̧̞̿͝E̴͚̕R̷͙̈́Y̶̳͠:̷̨̛ ̴̙̉͆̕I̶̡̛̗̿̕N̵̰̳̗͌̓C̴̗̣̣̾̕Ö̷͚̮́N̶̨̳̈́S̷͍͗I̶̟̓̐̃Ș̸̡̀͌̊ͅT̸͖̓̅Ȩ̴̱̾̓́N̶̠̙̬͆T̶̠̠͗̀ ̵̣̞̆́̕N̴̪̒O̴̤͂̓͒D̶̢̛̝̃̉E̵̺̣̠͊.̶̦̮̠͑ ̷̙̞̰̀̔R̸̛̻̀Ĕ̵̪̯̿̇Ć̷̠͓̾̇Ǎ̴̫̮̈Ļ̸͔͙̍̆C̴̤̼̍̐͜Ṳ̶̮̌̆̔L̵͚̹̲̆̈́̈́A̸̞̝͗̉T̸̢̫̿̑̈I̷̥͕̿N̷̮̉G̵̛̹̤̞̑̀.̵̮̄̍»

Она не поняла слов — она стала ими на мгновение. Несогласованный узел. Пересчёт. Не приказ. Не угроза. Лог. Запись о процессе, который выполнялся автоматически.

Как антивирус, удаляющий вредоносный файл.

Как корректор, исправляющий опечатку.

Как ничто, замечающее что-то и возвращающее к норме.

И тогда — согласование.

Её мозг, изменённый четыре месяца назад в ЦЕРН, подстроился под новую физику. Она не поняла, как это произошло — просто вдруг волна прошла сквозь неё, не разрушая. Она осталась когерентной, когда всё вокруг теряло связь.

Она осталась собой.

А остальные — нет.

Когда волна схлынула — если это можно назвать «схлыванием» — Лейла стояла посреди того, что было командным центром.

Было.

Теперь это была... масса. Органическая и неорганическая материя, смешанная в одну субстанцию. Бетон, металл, плоть, кровь — всё потеряло границы, всё слилось в серо-розовую жижу, которая медленно оседала под действием гравитации.

Лейла стояла по щиколотку в этой жиже.

Она не чувствовала отвращения. Не чувствовала ужаса. Она понимала — и понимание было хуже любого ужаса.

Это не смерть, думала она. Смерть — это когда что-то заканчивается. Это — когда что-то перестаёт быть тем, чем было. Они не умерли. Они стали... частью. Частью субстрата. Частью того, из чего сделана реальность.

Нет. Не так.

Они были убраны. Удалены. Пересчитаны. Как ошибка в уравнении. Как шум в сигнале.

Мы для них — шум.

Она начала идти.

Туннели катакомб частично сохранились — там, где волна прошла слабее, где древний камень каким-то образом сопротивлялся изменению. Лейла пробиралась сквозь завалы, сквозь массу, сквозь то, что осталось от людей и машин.

Лестница наверх. Ступени оплыли, но ещё держали. Дверь — вернее, отверстие, где была дверь.

Свет.

Она вышла на поверхность.

Валетта исчезла.

Не разрушена — исчезла. Здания не рухнули — они растеклись. Медовый камень, простоявший тысячелетия, стал жидким и стёк в низины, образуя странные наплывы, похожие на застывшую лаву. Церкви, дворцы, крепостные стены — всё превратилось в биомассу. В субстрат. В сырьё.

И море.

Море кипело.

Не от температуры — от того, что водородные связи ослабли. Молекулы воды перестали держаться друг за друга. Поверхность бурлила, испарялась, выбрасывая в воздух облака пара, который тут же конденсировался и падал обратно — бесконечный цикл, бессмысленный и страшный.

Лейла стояла на вершине холма — там, где был форт Сент-Эльмо — и смотрела на остров.

Триста сорок тысяч человек.

Не взрыв. Не катастрофа в привычном смысле. Онтологический коллапс. Область, где законы физики изменились на долю секунды — и этой доли хватило, чтобы стереть всё живое.

Нет, поправила она себя. Не стереть. Переработать. Вернуть в исходное состояние. Убрать несогласованность.

Мы были несогласованностью.

Наши эксперименты создавали ошибки в вычислении. И вычисление — исправило себя.

Она села на землю. На то, что было землёй — теперь это была та же серо-розовая масса, только суше, плотнее.

Она сидела и смотрела на мёртвый остров.

И понимала.

Понимание пришло не словами — структурой.

Она видела теперь всё: как волна распространилась по линиям напряжения в спиновых сетях. Как константы изменились в области воздействия. Как материя, лишённая привычных правил, переформатировалась в нечто иное.

И она видела их.

Не как сущностей — как процесс. Узловые не были разумами в человеческом понимании. Они были самосогласованными вычислениями. Локальными минимумами в ландшафте возможных состояний пространства-времени. Они были реальностью — не жили в ней, не наблюдали её, а являлись ею.

И человечество — эксперименты человечества — создавало для них помехи.

Не угрозу. Не вызов. Помехи. Как статический шум в радиоприёмнике. Как пиксельный артефакт на экране.

И когда помеха становилась слишком сильной, система корректировала себя.

Валетта была коррекцией.

Триста сорок тысяч человек — ценой коррекции.

Они не знают о нас, поняла Лейла. Они даже не понимают, что мы существуем. Для них мы — флуктуация. Случайность. Баг в коде, который нужно исправить.

Мы думали, что мы — исследователи. Что мы стучим в дверь неизвестного.

А мы — паразиты. Блохи на теле реальности. И когда мы кусаем слишком сильно — реальность чешется.

И мы — сгораем.

Она засмеялась. Смех был истеричным, больным — смех человека, который понял шутку, но не может найти её смешной.

Дамир погиб, потому что я хотела понять.

Триста сорок тысяч человек погибли, потому что мы все хотели понять.

И понимание — вот оно. Мы ничего не значим. Мы — рябь на поверхности океана, который даже не знает, что мы существуем.

Она не помнила, сколько просидела на холме.

Солнце село. Взошло снова. Облака проплывали над мёртвым островом, не зная, что под ними — кладбище цивилизации.

Где-то далеко — она слышала, тем новым слухом, что появился после изменения — звучали сирены. Вертолёты. Корабли. Мир заметил, что Мальты больше нет.

Скоро прилетят спасатели. Скоро начнут искать выживших.

Нет выживших, подумала она. Только я. И я выжила не потому, что спаслась. Я выжила, потому что уже была... частью. Частично согласована. Частично — их.

Что это значит?

Что я теперь?

Она не знала.

Она знала только, что мир изменился. Что люди продолжат эксперименты — Китай, США, Россия, все остальные. Что будут новые Валетты. Новые коррекции.

И что она — единственная, кто понимает почему.

Они не враги, думала она, глядя на кипящее море. Не друзья. Не боги. Они — процесс. Автоматический, безразличный, неостановимый.

Мы не можем с ними воевать. Не можем договориться. Не можем даже привлечь их внимание.

Мы можем только — перестать быть помехой.

Или исчезнуть.

Вертолёт появился на горизонте. Потом ещё один. И ещё.

Лейла встала. Отряхнула руки от серой пыли — того, что было людьми, камнями, мечтами.

Я должна рассказать, подумала она. Должна объяснить. Показать им, что мы делаем. К чему это ведёт.

Но послушают ли они?

Остановятся ли?

Она знала ответ.

Нет.

Не остановятся.

Потому что люди — такие же, как она. Не могут не искать. Не могут не знать. Это — их дар. Их проклятие. Их природа.

И эта природа — убьёт их всех.

Если только...

Мысль была новой, странной, опасной.

Если только не найдётся другой путь.

Она не знала, какой. Не знала, существует ли он вообще. Но впервые за четыре месяца — впервые с момента, когда Дамир умер у неё на руках — она почувствовала что-то похожее на надежду.

Или на отчаяние.

Иногда трудно отличить.

Часть 2