– Ася! Да ты совсем из ума выжила? – Петрович с грохотом бросил вилку на стол.
Серебро взвизгнуло, ударившись о край тарелки, и, кувыркнувшись, исчезло под брюхом старенького холодильника.
– Я ж тебе русским языком втолковываю: никакого сливочного масла в кашу! Ни-ка-ко-го! Или ты хочешь, чтобы Васька прямо на ринге дух испустил?
Петрович, кряжистый, с багровой шеей, дышал гневом. Его неизменная майка, когда-то кипенно-белая, теперь хранила на себе печать времени и неопрятности.
И подумать только, год назад я даже не подозревала о его существовании. Не ведала, что где-то на задворках этого города обитает мое личное проклятие. Мой персональный кошмар, облаченный в спортивные штаны с вытянутыми коленками.
Началось все невинно, словно игра. Как, впрочем, и начинаются все катастрофы. Вася, вернувшись с работы, опустился напротив меня и огорошил:
– Хочу боксом заняться. Мечта детства, понимаешь? Тогда не пустили, а сейчас я вроде бы сам себе режиссер – пора исполнять.
Я легкомысленно кивнула:
– Бокс так бокс. Право, лучше, чем сорокалетнему мужику брюхо на диване отращивать, глядя футбол.
О, если бы я тогда знала, в какую авантюру ввязываюсь!
Первые месяцы Вася возвращался домой словно израненный зверь, с саднившими костяшками пальцев. От него веяло усталостью, потом и странным, больничным запахом хлорки. Я бережно смазывала его руки кремом, а он, чуть морщась, с упоением рассказывал о тренировках и Петровиче.
– Петрович говорит, у меня талант! – голос его звенел от восторга. – Представляешь, говорит, в сорок два еще не поздно начинать!
Я слушала, и сердце наполнялось тихой радостью. Муж увлечен, занимается спортом, наконец-то перестал превращаться в спящего тюленя у телевизора в девять вечера.
А потом Вася выиграл районный любительский чемпионат, и в нашей квартире появился Петрович.
Пришел с тортом, как полагается порядочному гостю, чуть ли не другу семьи. Уселся за стол, нахваливал мои котлеты, прихлебывал чай, травил байки из своей тренерской жизни. Я даже умилилась, подумала: одинокий человек. Всю жизнь посвятил спорту, так и не обзавелся семьей.
Знала бы я тогда, как жестоко обманывалась, жалея этого скользкого типа.
Вскоре Петрович начал захаживать к нам после каждой тренировки. Сначала на чай, потом – на ужин. А потом и просто так, «посидеть, обсудить тактику предстоящего боя». Вася смотрел на него, как новообращенный на пророка. Ловил каждое слово, записывал советы в специальный блокнот.
– Ася, – обронил Петрович как-то вечером, собираясь домой, – а спите вы с Василием в разных комнатах?
Вопрос застал меня врасплох.
– Нет, конечно, – ответила я, вопросительно взглянув на мужа.
– А надо бы, – изрек Петрович.
Я едва не подавилась воздухом, Вася вспыхнул, словно маков цвет.
– Так надо, – Петрович назидательно вскинул палец, толстый, с желтоватым, потемневшим у основания ногтем. – Перед соревнованиями – никаких контактов. Сила уходит, утекает, понимаешь? Древние греки не дураки были, знали толк. Да и наука современная подтверждает.
– Какая такая наука? – скептически приподняла я бровь.
– Спортивная! Васька, ты же на область метишь? – отрезал Петрович и, не дожидаясь ответа, выплыл за дверь.
Вася мечтал покорить область, поэтому ловил каждое слово Петровича, каждое наставление. Даже настолько абсурдное, что уму непостижимо.
Той ночью я укрылась в гостиной, на диване, жестком и неприветливом, словно моя новоиспеченная семейная жизнь.
Вскоре Петрович пошел дальше, развернув полномасштабный контроль над нашим рационом.
– Белок, белок и еще раз белок! – бубнил он, словно заевшая пластинка.
Вареная курица, яйца всмятку, обезжиренный творог, паровая рыба – вот он, новый рацион моего мужа. Ни грамма жира, никаких углеводов после шести вечера. И, разумеется, полное табу на алкоголь.
Петрович вручил мне список продуктов, отпечатанный грубым шрифтом и пестревший восклицательными знаками. Я прилепила его на холодильник, и теперь каждый раз, открывая дверцу в поисках маленького гастрономического грешка для себя, ловила на себе его немой, но все же осуждающий взгляд.
– Пересолила, – безапелляционно заявлял Петрович, ковыряя мою курицу.
– Недоварила, – вторил он ей, тыкая вилкой в беззащитную рыбу. – А где зелень? Я же говорил, зелень – к каждому приему пищи!
И не думайте, что только Вася был удостоен чести вкушать сию диетическую снедь. Петрович уплетал все с нашего стола с завидным аппетитом, вымакивал тарелку запретным для Васи хлебом и откидывался на спинку стула с видом человека, выполнившего непосильный труд.
Он засиживался у нас до полуночи, травил байки о своих бывших подопечных, триумфах на чемпионатах, закате советского бокса и, конечно же, о том, как измельчал нынешний молодняк.
Я сидела рядом из соображений приличия и украдкой, а потом и вовсе в открытую, поглядывала на часы.
– Уже поздно, – деликатно намекала я. – Вам ведь далеко добираться, Петрович?
– Да я тут еще посижу, ничего страшного, – отвечал он с невозмутимым видом. – Это Ваське завтра рано вставать, а мне куда торопиться? Мне спешить некуда.
Так он и стал у нас ночевать. Я стелила ему в гостиной, на моем диване, на котором мне было велено спать, пока мы не пересмотрим подход к диете Васи. С тех пор я переехала на кресло, которое, конечно, раскладывалось, но все равно было жестким и неудобным – покупалось-то оно для красоты, а не для здорового сна.
Однажды я перехватила Васю на рассвете, когда Петрович богатырски посапывал в гостиной, и решилась на разговор.
– Вась, – прошептала я, – так больше не может продолжаться. Это же наш дом. Наш с тобой. Мне здесь этот чужой мужик не нужен! Долго он еще собирается здесь жить, в конце концов?
Вася взглянул на меня с нескрываемым укором, словно я совершила предательство.
– Ты не понимаешь, – отрезал он. – Петрович – гений. Он чемпиона из меня лепит. Сначала областного, а потом, кто знает, может, и выше замахнемся. Ты хоть представляешь, что это значит?
– А я? – в голосе прозвучала горечь. – Я для тебя кто?
– Ты моя жена, – ответил Вася тоном, не терпящим возражений, как будто это объясняло абсолютно все. – Ты должна меня поддерживать и уважать Петровича. Он мне теперь как второй отец.
Это было уже чересчур. У Васи был отец, вполне себе живой, между прочим. Он жил в Самаре, звонил по праздникам, присылал трогательные открытки на день рождения. Но Петрович, судя по всему, оказался лучше. Заменил родного отца…
А потом с Васей случилась беда. Он загремел в больницу.
Диагноз прозвучал как гром среди ясного неба – белковое отравление. Я даже не подозревала, что такое вообще возможно. Оказывается, еще как. Бедные почки взмолились о пощаде, не справившись с безумными объемами куриной грудки, печень издала предсмертный стон, а поджелудочная объявила бессрочную забастовку. Врач что-то бормотал про анализы, про критические показатели ферментов, про немедленную госпитализацию. Вася, цвета пожухлой травы, лежал на кушетке, глубоко запавшие глаза устремлены в потолок, и казался совершенно потерянным.
Словно вихрь, ворвался Петрович спустя час. Красный от бега, распаренный, в неизменной засаленной майке, он влетел в палату.
— Васька, развалился тут! — громыхнул он с порога. — Через две недели соревнования! Подъем, хватит киснуть, эти эскулапы вечно перестраховываются!
— У него острая почечная недостаточность, — тихо произнесла я.
— Ерунда! — отмахнулся Петрович. — Отлежится — как новенький будет. Васек, ты ж мужик, а не тряпка! Соберись!
Вася смотрел на него, и в глазах его, впервые за этот долгий год, я увидела не обожание. Что-то другое плескалось в глубине взгляда — испуг? Разочарование?
— Вон отсюда, — рыкнула я, беря ситуацию в свои руки.
Петрович резко обернулся ко мне.
— Чего? Да как ты смеешь, сопля?!
— Вон отсюда. Из палаты. Из нашей жизни. Вон! — заорала я, и на мой крик примчалась встревоженная медсестра, шикнув на меня, как на провинившуюся школьницу.
Петрович открыл было рот, собираясь, видимо, обрушить на меня поток брани. Но тут мой Вася, который год молчал, покорно внимая каждому его слову, прошептал тихо, почти беззвучно:
— Уходи, Петрович. Пожалуйста.
Тренер застыл на месте, словно громом пораженный. Не говоря ни слова, он развернулся и вышел, оставив за собой тягостное молчание.
Мы остались вдвоем. Вася взял мою руку в свою, слабо, почти невесомо, и прошептал:
— Прости меня, Ась.
Я не ответила. Просто села рядом, на самый краешек больничной койки, и смотрела, как догорает за окном багровое солнце. Исписанный советами Петровича блокнот еще долго пылился на полке. А потом я выбросила его. Петрович и сейчас иногда присылает мне SMS, полные упреков и обвинений в том, что я сломала мужу спортивную карьеру.
Читать еще ->