"Сказочный Путь"

У Кузьминых — сотня двадцать квадратов, почти готовый, за каких-то год. Если смогли они — чем хуже мы? Сергей, уткнувшись в телефон, сбросил ей фотографии участков. Один за другим, словно карты в проигрышной игре. Лена, с ноутбуком на коленях, вела битву в своей голове. Пять лет в кредитном отделе банка — чужие деньги, ставки, залоги, проценты, переплаты… А вечерами — свои. И картина вырисовывалась невеселая. — Кузьмины на своем участке строились, — не отрываясь от экрана, тихо сказала она. — Земля была...

— Нет, взгляни, — Олег развернул телефон экраном к Алине, словно раскрывая окно в унылый мир. — Водитель категории С, полная занятость, график два через два. Ты знаешь, сколько за это платят? Сорок пять. Сорок пять пресных тысяч за то, чтобы калечить спину по двенадцать часов в сутки. Алина лишь мельком скользнула взглядом по экрану, но сердце её уже было там, где училась Вика. Она снова погрузилась в сборы дочкиного рюкзака: тетрадь по математике, пенал, сменная обувь в мешке. Вот и папка с рисунком...

— Ещё раз урежешь перевод на хозяйство — будешь питаться святым духом и китайской лапшой, Денис. Или мой спиннинг отправится на Авито, чтобы закрыть проклятую коммуналку? Маргарита поставила планшет на кухонный стол, и этот простой жест прозвучал как приговор. Она откинулась спиной, её домашняя рубашка — строгая, как и она сама, — не скрывала истинного напряжения. Глаза, скрытые за стёклами очков, впились в мужа. Экран планшета, словно бездонный колодец, отражал таблицу расходов, и пугающе алых зон в ней было столько, что от одного взгляда хотелось зажмуриться...

— Мне сегодня в стоматологии насчитали шестьдесят восемь тысяч. Сказали, если до завтра не принесу деньги и не начну лечение — зуб вырвут, — голос Киры, спускаясь в лифте, звенел надломленной струной, словно она отчаянно долбила эту фразу, пытаясь смириться с приговором. Тут же, точно грозовая туча, ворвалась в мою прихожую золовка, даже не подумав стряхнуть с тяжелых, изъеденных грязью протекторов, прилипшую к свету ламината талую воду. За ее локоть, словно пушинка, сжимаемый невидимой силой, цеплялся шестилетний Глеб...

— Марин, я сколько раз говорил: когда я прихожу домой, в прихожей не должно вонять твоим зверинцем. Гена стоял в дверях кухни, его нос морщился в акте брезгливого отторжения, а палец указывал на вешалку. Там, на крайнем крючке, в застегнутом пакете висела моя рабочая куртка. Она пахла разве что самим пакетом — но Гена обладал обонянием редкой, почти аристократической избирательности. Собственные кроссовки после зала, от которых вяли цветы на подоконнике, его нос упорно отказывался замечать. Зато...

— Кирюшенька, золотце моё, беги к бабуле! Смотри, какую прелесть я тебе принесла! Немецкий конструктор, на батарейках, двести четырнадцать деталей! Голос Галины Фёдоровны ворвался в прихожую, словно назойливая пила, нарушая тишину. Я вышла из кухни, рассеянно вытирая руки о полотенце. На пороге стояла свекровь – её волосы были уложены в сложную причёску, наверняка не уступающую по цене этому самому конструктору, а распахнутая дублёнка открывала взгляду новый, сверкающий кисточками шарф. В правой руке она держала коробку, размером с небольшую микроволновку, украшенную пышным бантом...

— Всё, Марина. Доигрались мы. Денис опустился на табурет, словно подкошенный, перед ним на столе расплывались документы, серые, как и его лицо, под глазами залегли глубокие тени. Марина, только что выключив воду, вытерла руки о полотенце...

— Мариночка, золотце моё, я тут подумала… Если мы эту вашу кладовочку разберём, туда идеально встанет мой комод из орехового дерева. Антикварный, между прочим. Свекровь, Тамара Викторовна, явилась без предупреждения — как всегда. Просто нажала на звонок, вошла, по-хозяйски прошлась по квартире, словно проверяя вверенное ей владение, и, наконец, обосновалась в гостиной с такой интонацией, в которой не было и намёка на предложение, лишь холодное уведомление. Марина застыла в дверях кухни, стиснув в ладони остывшую кружку чая...

— Аня… я не могу встать. Совсем. Ноги стали чужими, перестали подчиняться. Слова Полины, прозвучавшие из трубки, словно ледяной осколок, вонзились в сердце Анны. Телефон едва не выпал из ослабевших пальцев...

«Марин, я серьёзно. Если ты сейчас не поможешь Кирюхе — я не знаю, зачем мне такая семья вообще». Геннадий застыл в дверном проёме кухни, словно крепостной страж, перегородивший путь к спасению. Скрещённые на груди руки – попытка придать себе весомости, значимости, – украшал нелепый красный след от подушки на щеке. Этот ультиматум, очевидно, был настолько важен, что стоило ради него вскочить с постели. Марина, застывшая в коридоре с контейнером остывшего плова, собиралась убрать его в холодильник, но взгляд её остановился на муже, затем переместился на плов...

— Ну что, устроилась? В чужой-то квартире, небось, дышится вольготно? — слетело с губ бывшей свекрови, словно ядовитая змея, без тени приветствия, без стука, с холодной наглостью. Ирина, обессиленная, с тяжеленной сумкой продуктов, с ноющей болью в плече и тревогой за сына, оставленного дома с лихорадкой, едва осознала, что эти колкие слова адресованы ей. Антонина Семёновна, в строгом плаще и туфлях, с видом ревизора, прибывшего с проверкой, а не родного человека, нависла над пороге, как зловещая тень...

«Я всё решил. Завтра же забирают девчонку в интернат, а управление всем, что принадлежит нам, – мне. Я не позволю моей семье гибнуть из-за твоего больного ребенка, которого ты притащила из ниоткуда», — Кирилл со злостью швырнул мне связку ключей. Бренлок, треснув, ударился о тумбочку, эхом разнесясь по пустым стенам. Я стояла, вжимаясь в дверной косяк, ощущая, как холодный пол пробирает до костей. За стеной не унималась дрель соседа, а в воздухе вились запахи подъездной сырости и его, Кирилла, манящий, дорогой парфюм...