"Сказочный Путь"

Аня долго убеждала себя, что у нее хороший брак. Почти хороший, как на притерпевшемся, годами носимом платье – удобно, но уже без искры. Нормальный. Во всяком случае, ничем не хуже выцветших браков подруг, где-то даже лучше, как пожухлый цветок на фоне сорняков...

– Выкладывай деньги, сестрица, мне кровь из носу надо! – безапелляционно потребовал братец, словно явился за полагающимся по праву наследством. Не успела я осознать всю наглость этого вторжения, как он, подобно вихрю, ворвался в моё личное пространство. Облокотившись обеими руками о мой заваленный бумагами стол, Лешка вперил в меня взгляд побитого щенка: – У меня тут, как бы, юбилей наклевывается, а в кармане – ветер гуляет. Подкинешь дровишек в костер праздника, а? Всё произошло… молниеносно. Одна секунда – и тишина офисного кабинета взорвана, как бомба...

— Ну, и когда же ты собираешься стать мамой? — непринужденно поинтересовалась Нина. — Что за странный вопрос? — улыбнулась я, стараясь скрыть раздражение. — Как выражается мой младшенький, "обныковенный вопрос", — парировала Нина. — Вы с Витей уже… сколько вместе? — Пять лет. — Во-о-от… А деток все нет… Я невольно стиснула зубы. "Сейчас начнется старая песня про тикающие часики", — промелькнуло у меня в голове, и я не ошиблась. — А деток-то все нет… — вздохнула Нина с притворной печалью. — Лидочке уже шестьдесят два, ждет-пождет, а вы все тянете… "Свекровь… — усмехнулась я про себя...

– Да ты мне родня, в конце концов, или кто?! – голос Веры, словно осколок льда, полоснул по щеке сквозь динамик телефона. – Господи, Вера… – прошептала я, закатив глаза. – Ну, право слово, нашла из-за чего смертельно обидеться. – Да, представь себе, нашла! У меня свадьба через месяц, а ты… Я нежно покачивала Семку на руках. Он только-только задремал после кормления, и его мягкая, влажная макушка источала нежный аромат молока. Телефон, предательски скользкий, я зажала между плечом и ухом, руки были заняты этим маленьким, сонным комочком...

– Ты, Светка, дурью маешься, – процедил Василий Петрович, отодвигая тарелку с бездушными магазинными пельменями. – Все в командиры играешь, а мужик твой харчуется, как сирота казанская. Я глотнула обжигающий чай, приказав себе: «Молчи, Света, молчи!» Но тщетно...

Чай давно остыл в чашке, тронутый легкой пленкой забывчивости, но Анна Семеновна не замечала. Вся ее сосредоточенность была прикована к окну, за которым неспешно жил старый тополь – безмолвный свидетель ее жизни, посаженный, казалось, еще юной мечтательницей, только переступившей порог этой квартиры. Тридцать восемь лет… целая эпоха, вместившая и радости, и горести, и тихие вечера у окна. Тогда, в ее воспоминаниях, тополь казался тонким, несуразным подростком с жалкой горсткой листьев на верхушке...

– Раз уж готовить ты совсем не умеешь, придется мне тебя учить, – прозвучало вкрадчивое заявление свекрови. – Только ты не обижайся, я ведь от чистого сердца, исключительно из любви к тебе. – Конечно, Анна Тимофеевна, – ответила я, стараясь сохранить невозмутимость. Я продолжала резать салат, чувствуя, как ее взгляд буравит мой затылок. С каждым ее заглядыванием через плечо напряжение росло, и пальцы предательски скользили по рукоятке ножа. – Ну что это за варварство? – простонала свекровь, хватаясь за сердце...

– Пусть ее дети поживут у тебя, – безапелляционно заявила свекровь. – Светочке нужно, в конце концов, устроить личную жизнь! Воскресенье манило меня негой горизонтального положения и шелестом книжных страниц. Но, похоже, тихим радостям был объявлен бой. – А почему именно у меня? – с осторожностью, граничащей с мольбой, спросила я. – Почему не у вас? – У меня тесно, – с тяжким вздохом промолвила свекровь. – Да и шумные они, дети-то. А у меня мигрени, давление скачет. Ты не переживай, Володя поможет...

— Ты чего мечешься? Марина застыла на пороге, вцепившись в ладошку Данила. Костя же, словно угорелый, метался по квартире, взвихривая тишину дня. Словно одержимый, он переставлял стулья, яростно утрамбовывал вещи в шкаф, отчаянно тер пыль с полок – занятие, казалось, абсолютно для него чуждое. — Родители через час будут. Живо помогай прибраться и сообрази хоть что-нибудь на ужин. — Какие родители? Костя замер, словно его окатили ледяной водой, тряпка повисла в руке безвольной тряпкой. — Ну, мои. Я же говорил, они сегодня квартиру принимать должны были...

– Настенька, ты же понимаешь, что я всю свою жизнь, которую могла бы прожить в шелках и неге, посвятила тебе? – с укором вещала мать. Алые губы, четко очерченные помадой, дрожали от сдерживаемого гнева. Мы сидели в кафе, ее отражение – напротив меня. И в этом отражении я видела лишь упрек. – Я для тебя жила, в прямом смысле этого слова! А ты, ты не можешь оплатить мою путевку в санаторий? Всего-то сто пятьдесят тысяч, Настя! Да для тебя, с твоими-то доходами, это же пыль! Я смотрела на мать и с горечью осознавала, что она искренне верит в собственную правоту...

– Ася! Да ты совсем из ума выжила? – Петрович с грохотом бросил вилку на стол. Серебро взвизгнуло, ударившись о край тарелки, и, кувыркнувшись, исчезло под брюхом старенького холодильника. – Я ж тебе русским...

— Костенька, а я тебе кое-что интересное принесла! Племянницы мои, Наташенька и Светочка, обе с высшим образованием! Обе писаные красавицы! И обе, заметь, уже по второму родили. Эльвира Викторовна водрузила на стол глянцевые фотокарточки, словно трофеи...