"Сказочный Путь"

Ты совесть-то вообще потеряла?! – взвизгнула свекровь, испепеляя меня взглядом. – Обменять Димкину квартиру? Да кто ты такая, чтобы такие решения принимать?! Я стояла на их кухне – именно их, ибо здесь никогда не было ничего моего, и я никогда не пребывала здесь как своя...

Этот бесконечный ремонт когда-нибудь завершится, хоть конец наступит?! – возмутилась я, чувствуя, как силы покидают меня. Ремонт, милая, невозможно закончить, его можно лишь остановить, – философски изрек мой муж, не отрываясь от своих мыслей. – Саша, я домой хочу! – с тоской проговорила я, но не успела закончить, потому что… Едва я хотела вымолвить заветное слово, как с кухни раздался оглушительный грохот. Свекор, словно нарочно, принялся с удесятеренной силой сотрясать пространство, с силой бряцая кастрюлями, сковородками и прочей утварью...

— Я не собираюсь перед тобой отчитываться, — бросил Игорь, не отрывая взгляда от экрана телефона. Слова его были словно легчайшая пыльца, слетевшая мимоходом, даже голова его не повернулась в мою сторону. А я тем временем уже целых три минуты сжимала в руке заветную квитанцию, застыв в ожидании. Чего именно ждала — сама не ведала. Наверное, того, что он, наконец, удостоит меня взглядом и прольет свет на тайну второй машины, что появилась в нашей жизни словно из ниоткуда. — Игорь, я спрашиваю про машину, — настаивала я...

Тамара узнала всё случайно: в телефоне мужа мелькнула переписка с некой Кристиной, где та, с лукавым задором, высылала фотографии платьев, вопрошая: «Какое тебе больше нравится?» А Борис, её Борис, который за двадцать семь лет супружества ни разу не уловил, что жена сменила цвет волос, отвечал с мальчишечьей живостью: «Красное. Ты в нём — огонь». Тамара бережно уложила смартфон на тумбочку, прошла на кухню и замерла у окна, прижав ладонь к горлу. За стеклом вихрилась поземка, фонарь отчаянно раскачивался на ветру, и призрачное жёлтое пятно света металось по снежным хребтам...

- Она тебя не любит, - хмуро сказал муж. - Ну, я не рубль золотой, чтобы всем нравиться, - пожала плечами я, - переживу как-нибудь. Я домывала посуду, муж помогал мне, а свекровь сидела в соседней комнате, и я физически ощущала ее присутствие. Более того, я была уверена, что она сейчас прислушивается к нашему разговору и пытается понять, не говорим ли мы о ней. - Мне не нравится это ваше противостояние, - сказал муж. - Мне тоже, - отозвалась я, - но не я его начала. Леша помолчал немного и сказал: - Просто знаешь… Мне кажется, что скоро произойдет… что-то очень нехорошее...

Представляешь, сын Зинаиды каждый месяц ей по пятьдесят тысяч отстегивает! — возмущенно изрекла свекровь. — Пятьдесят тысяч! В ее голосе уже звенели привычные визгливые нотки — верные предвестники неминуемого скандала. За двенадцать лет совместной жизни я научилась читать настроения Елены Петровны с пугающей точностью. — Мама, у Зинаиды сын автомойками заведует, — с интонациями смирения ответил муж. — А я всего лишь фельдшер, сам знаешь, с мизерной зарплатой. — Это она тебя, как якорь, на дно тянет! — внезапно заявила свекровь, презрительно кивнув в мою сторону...

«Ты нам не мать!» — прорезал воздух голос Алисы, писклявый, но такой пронзительный, что в нем звенело презрение, которого я не слышала даже от своей свекрови, а уж та была мастером ядовитых стрел. — «Так что не смей учить меня жизни!» «А я и не собираюсь», — ответила я тогда, и это была чистейшая правда. Ведь материнство — не должность, на которую назначают приказом, а зов души, к которому нужно быть готовой. «Тебя уже поздно воспитывать!» — выплюнула Алиса. «Вот именно!» — фыркнула она вторично, словно подтверждая каждое свое ядовитое слово...

«Машка, детка, мы с тобой душа в душу! Родные люди! Да я б тебе и волосок с головы не дал упасть!» — дядя Захар, устроившись на нашей кухне, изливал мне потоки родственной любви. — «Ты только пойми меня правильно, мне тоже где-то жить надо. А эти три метра — это ведь не просто метры, это память о моей матери, твоей бабушке!» Вся эта сцена выглядела не просто фальшиво, но и донельзя комично. Я же, глядя на него, думала: «Вот же артист! Оскара ему за лучшую мужскую роль, не меньше!» За последние полчаса...

Маша долго не могла понять бабушку, пока однажды, набравшись смелости, не спросила её напрямую. И тогда, впервые за долгие сорок лет, бабушка заговорила. Услышанное перевернуло мир девочки с ног на голову. Квартира бабушки хранила запахи целой эпохи: варёная картошка, резкий дух хозяйственного мыла и неуловимая старость, витавшая между нафталином от шубы в шкафу и пылью, осевшей на книгах, забытых на полках. Я стояла в прихожей, сжимая в руках коробку зефира, и предчувствовала неизбежное. – Зачем притащила? – Бабушка смотрела на мой подарок, словно на опасную находку...

«Мама, ты меня вообще слышишь?!» — взорвалась дочь. — «Я так больше не могу! Понимаешь? Не мо-гу!» Лера швырнула сумку на кресло, скрестив руки на груди. «Слышу», — отозвалась я, отпивая чай. — «Ты хочешь разменять квартиру.» «Да, разменять!» — вызов в ее голосе звенел, как удар металла. — «Мне нужна отдельная хата! Потому что… Ну, я не могу привести сюда Сашу, пока ты тут со своими…» Она невесомо махнула рукой, словно отгоняя что-то невидимое. «Со своими… ухажерами…» «Ухажеры…» — усмехнулась я в глубине души...

— Дашуль, пожалуйста, это же всего на месяц! — Николай нервничал. — Ты же знаешь, Димка ушёл от неё. А родители к себе не пускают. Пожалуйста! Я всё понимала. И была готова уступить, если бы не одно обстоятельство...

Мам, а папа сегодня придет? — прозвучал невинный вопрос Вареньки, и вилка с омлетом замерла в ее маленькой ручке. Вопрос, словно тонкая игла, пронзил меня. Внутри все болезненно сжалось, оставив тянущую пустоту. — Придет, — выдавила я, стараясь сохранить спокойствие. — Куда ж он денется. Ешь, моя хорошая, ешь. И это была сущая правда, но правда, лишенная тепла и радости. Лишь глухая усталость отдавалась в каждом слове. Александр ушел в марте, когда унылые сугробы во дворе напоминали грязные, забытые матрасы, выброшенные на обочину жизни...