– Я имею право на обслуживание вне очереди! – свекровь вскинула подбородок, словно собиралась боднуть меня им. – И нечего на меня так зыркать!
Не знаю, какое выражение отразилось на моем лице, но Антонина Павловна разразилась истеричным воплем:
– Да что стряслось-то? Ну не могу я ходить с таким безобразием на ногтях! Попросила твою девочку привести их в порядок! И что, клиенты? Я здесь работаю, для меня должен быть зеленый свет!
Я досчитала до десяти, потом до двадцати, махнула рукой на безнадежное занятие и развернулась к ней. В зеркальной глади напротив отразились две фигуры: я – в привычной «униформе» футболка-джинсы, и Антонина Павловна, облаченная в темные брюки и леопардовый топ, который, видимо, являлся для нее апогеем элегантности.
– Ничего экстраординарного, – ровно ответила я, – просто у мастера запись, клиент пришел в назначенное время, а вы… заняли его место.
– И что? – не унималась свекровь. – Подождать нельзя, что ли? Мир, что ли, рухнет, если клиентик этот пять минут посидит?
– Мир не рухнет, – терпеливо проговорила я, – просто у многих наших клиентов рабочий день расписан по минутам.
– А я, по-твоему, не работаю? – в голосе свекрови зазвучала обида. – Я тут, в этом самом салоне, как лошадь ломовая вкалываю! И что же, мне нельзя и пяти минуточек уделить своим ручкам?!
Я предпочла отступить. Спорить с ней, что-либо доказывать – все равно, что метать бисер перед… перед Антониной Павловной.
Всё началось три недели назад, когда Володя, мой обычно рассудительный муж, словно обухом по голове, огорошил меня за ужином:
– Мама совсем зачахла дома одна. Может, пристроишь её к себе в салоне? Чем бы дитя ни тешилось…
Я тогда чуть чаем не подавилась, закашлялась так, что искры из глаз, а он, похлопывая по спине, невозмутимо твердил:
– Ну а что такого? Она же у нас интеллектуалка, на лету всё схватит.
Антонина Павловна, спору нет, была умна. Настолько умна, что за какие-то три недели умудрилась собрать целую коллекцию бесхозных пробников, довела до истерики мою золотую Кристину, чуть не сорвала контракт с поставщиком косметики, наговорила гадостей половине клиенток и умудрилась потерять запись на процедуры самой важной персоны…
И вот, вишенкой на этом торте, – вознамерилась влезть на маникюр без очереди…
Не прошло и недели, как этот день сурка повторился. В моё отсутствие Антонина Павловна снова принялась обрабатывать Кристину – теперь уже на предмет педикюра вне записи. А ведь Кристина, бедняжка, только пару дней назад призналась, что больше не может работать в одной упряжке с моей свекровью и, похоже, готова уволиться из-за этого кошмара.
Я переступила порог салона и сразу же попала в эпицентр назревающего скандала.
— Это окончательное решение? — ледяным тоном вопрошала свекровь. — Вы отказываетесь сделать мне педикюр без записи?
— Простите, Антонина Павловна, но у меня действительно нет времени.
— Прекрасно! Тогда я разуюсь посреди салона, пока вы будете прислуживать своей драгоценной клиентке, и пройдусь вдоль рядов. Уверена, мои ногти, длиной до пола, одним своим видом отпугнут всех посетителей!
Во мне закипала ярость. — Антонина Павловна, — слова давались с трудом, — у Кристины сейчас клиентка, записанная за две недели. У нас есть свободное время в четверг в три часа. Я могу вас записать…
— Записать?! Меня?! — взвизгнула она, словно я предложила ей помыть пол. — Да я здесь почти хозяйка! Мой сын, между прочим, оплачивает половину ваших расходов!
Это была наглая ложь. Володя действительно помог мне с первым взносом за салон четыре года назад, но я выплатила ему все до последнего рубля. Спор с ней при клиентах и коллегах был немыслим.
— Может, обсудим это в моем кабинете? — предложила я, стараясь сохранить спокойствие.
— Обсудим? — Она презрительно скривилась. — Что тут обсуждать? Ты просто лопнешь от зависти, глядя, как я наслаждаюсь жизнью, в то время как ты вкалываешь, будто лошадь!
Мы с Кристиной обменялись красноречивыми взглядами.
— Кристина, прошу прощения за эту сцену, — пробормотала я, повернувшись к свекрови. — Антонина Павловна, нам нужно поговорить. Немедленно.
И, схватив её за руку, потащила в свой кабинет.
– Антонина Павловна, – начала я, присаживаясь за стол и украдкой активируя диктофон. – Поток жалоб от клиентов и мастеров достиг критической отметки. Мы потеряли около тридцати процентов выручки из-за вашей некомпетентности. Вы проваливаете свои обязанности администратора! Позавчера, например, вы оскорбили женщину, которая остается нашим верным клиентом на протяжении трех лет. А теперь Кристина, наш лучший мастер, грозится уволиться.
– Ах, вот как ты запела! – взорвалась она, вспыхнув от гнева. – Я все Володе расскажу! И как ты тут с одним своим клиентом любезничаешь! Как он тебе цветы таскает!
Я прекрасно понимала, о ком она говорит. Андрей, владелец цветочной лавки по соседству, действительно иногда снабжал нас увядающими букетами, которые ему было жаль выбрасывать. Мы с его женой Ольгой были в приятельских отношениях, и она тоже посещала наш салон.
– Неужели? И что же вы ему поведаете? – с усмешкой спросила я. – Что Андрей с Ольгой, которую он, кстати, прекрасно знает, дарят мне нераспроданные цветы для украшения салона?
– Не выпендривайся! – прорычала она. – Я такое расскажу, что он тебя вышвырнет! Скажу, что ты домой специально поздно возвращаешься, что вы тут с ним по вечерам засиживаетесь!
– Знаете что, Антонина Павловна? – произнесла я после паузы, сохраняя видимое спокойствие. – Предлагаю следующее. Вы сейчас без лишнего шума собираете свои вещи и покидаете помещение. А я, в свою очередь, не показываю Володе вот эту запись с диктофона, где вы только что меня публично оклеветали. И вот эти записи со скрытых камер, где вы набиваете сумку нашими пробниками и хамите клиентам.
Ее лицо вспыхнуло багровым заревом стыда и гнева.
– Ты… Ты следила за мной! – прошипела она, словно змея, ужаленная в самое сердце.
– О, бросьте, – сухо отрезала я. – Это мой салон, мой мир, если хотите. И камеры здесь не для украшения, вы знали об этом с первого дня. Что ж, у вас есть… скажем, пятнадцать минут, чтобы покинуть мой островок гостеприимства. Не смею больше задерживать. Возвращайтесь в свою реальность.
Фыркнув, она горделиво выплыла из моего кабинета, словно корабль, покидающий гавань. Минут через двадцать и след ее простыл, лишь шлейф дорогого парфюма остался напоминанием о ее визите.
А через полчаса меня выдернул из рабочих будней звонок мужа.
– Лика, тут мама звонила, – взволнованно зачастил он. – Рыдает, кричит, что ты ее выгнала, унизила при всех… Довела до слез, в общем.
– Ох, Володь, – устало вздохнула я, – был у нас тут с ней небольшой… инцидент. Дома все расскажу.
Вечером, дождавшись мужа, я скачала все записи со скрытых камер и, словно беспристрастный судья, представила их на его суд. Володя смотрел, молчал, а потом как-то сник, плечи его поникли, и вся бравада исчезла.
– Господи, Лика… – проговорил он после долгой, тягостной паузы. – Я даже не думал… Она же говорила, что ей все нравится, что она в восторге…
– Ей нравилось вести себя по-хамски, Володь. – Я постаралась смягчить горечь в голосе. – Прости, но твоя мама, при всем моем уважении, не может здесь работать. Это моя работа, мой дом.
– Я… Я поговорю с ней, – муж выглядел совершенно потерянным и смущенным. – Обещаю. И насчет угроз этих… тоже поговорю. Это вообще ни в какие ворота.
Володя сдержал свое слово и поговорил с матерью. А несколько дней спустя она удостоила меня своим звонком.
– Ну… молодец, поздравляю, – процедила она в трубку с ядовитой насмешкой, – ты победила, радуйся.
– Я не радуюсь, – вздохнула я, чувствуя, как осколки чужой боли ранят и меня. – Наоборот, мне очень грустно, что у нас все так получилось.
— Ой, вот не надо! — мигом вспыхнула Антонина Павловна, словно искра от кремня. — Грустно ей! Не верю я твоим крокодиловым слезам! Ты… Ты специально меня в свой салон пригрела, чтобы потом костьми помыкать, до нитки обобрать, а после на улицу вышвырнуть! Ну что, получилось? Сыну наплела, что я ему чужая стала? Молодец, ликуй! Да чтоб тебе пусто было!
И трубка с грохотом полетела на рычаг. Обида, словно заноза, до сих пор не давала ей покоя, отравляя сердце молчаливым ядом.