Продолжение воспоминаний Льва Ивановича Арнольди
Я взял собой в Калугу одного француза вместо камердинера, предоброго малого, но до чрезвычайности тупого и глупого. Он никогда не выезжал из Москвы, и кроме того, будучи слабого здоровья, с великим удовольствием отправлялся со мной, чтобы подышать деревенским воздухом.
Наконец, в 5 часов вечера, мы уселись с Гоголем в тарантас, француз взобрался на козлы, ямщик стегнул лошадей, и все пошло плясать и подпрыгивать по мостовой до самой Серпуховской заставы.
Француз, не привыкший к такому экипажу, беспрестанно вскрикивал, держась за бока, и ругался на чем свет стоит. Мы только и слышали: Sacristie! Diable de tarantasse! Гоголь смеялся от души, и при всяком новом толчке все приговаривал: Ну, еще! Ну хорошенько его, хорошенько... вот так! А что, француз, будешь помнить тарантас?
Ямщика тоже забавлял гнев моего француза, и он не только не сдерживал лошадей, но как нарочно ехал крупною рысью через весь город.
Наконец, потянулось перед нами прямое, как вытянутая лента, шоссе и мы поскакали, качаясь как в люльке, в нашем легком тарантасе. Даже французу понравилась такая шибкая езда, и он, закурив сигару, беспрестанно поворачивался к нам, и как-то весело улыбался, причем называл Гоголя, - m-r Gogo.
Я несколько раз поправлял его; но он извинялся и через пять минуть, опять называл его также. В продолжение всего месяца, пока мы оставались в Калуге, он никак не мог запомнить, что Гоголя зовут Гоголь, а не Gogo.
Так ехали мы до Малоярославца. Гоголь много беседовал со мной; мы говорили о русской литературе, о Пушкине, в котором он любил удивительно доброго и снисходительного человека, и умного, великого поэта.
Говорили о Языкове (Николай Михайлович), о Баратынском (Евгений Абрамович). Гоголь превосходно прочел мне два стихотворения Языкова: "Землетрясение" и еще другое. По его мнению, "Землетрясение" было лучшее русское стихотворение.
Потом говорил Гоголь "о Малороссии, о характере малороссиянина", и так развеселился, что стал рассказывать анекдоты, один другого забавнее и остроумнее. К сожалению, все они такого рода, что не годятся для печати.
Особенно забавен показался мне анекдот о кавказском герое, генерале Вельяминове, верблюде и военном докторе-малороссиянине.
Мы много смеялись, Гоголь был в духе, беспрестанно снимал свою круглую серую шляпу, скидывал свой зеленый камлотовый плащ, и казалось, вполне наслаждался чудным теплым июньским вечером, вдыхая в себя свежий воздух полей. Наконец, когда совершенно стемнело, мы оба задремали, и проснулись только в 12 часов утра, от солнечных лучей, которые стали сильно жарить лица наши.
Малоярославец был уже в виду. Вдруг ямщик остановился, передал вожжи французу и соскочил с козел.
- Что случилось? - спросил я.
- Тарантас сломался, - отвечал хладнокровно ямщик, заглядывая под тарантас. - Одна дрога треснула, да заднее колесо не совсем-то здорово. Не доедешь, барин, здесь чинить надоть!
Экая досада, а мы хотели поспеть вечером в деревню; но делать было нечего, надо было кое-как доехать до станции, и мы шажком поплелись по скверной городской мостовой. Когда тарантас наш остановился перед станционным домом, толпа ямщиков с любопытством окружила его, и каждый почел долгом осмотреть дрогу, заднее колесо, и потом сказать свое мнение.
Гоголь тоже очень внимательно рассматривал экипаж.
В это время я заметил вдали какие-то дрожки и на них человека в военной шинели. Узнав от станционного смотрителя, что это городничий, я вспомнил, что знал его прежде, когда служил в Калуге, а потому стал знаками просить его подъехать к нам. Он был так любезен, что велел кучеру ехать в нашу сторону.
Я пошел к нему навстречу, и, объяснив наше положение, просил помочь нам своим влиянием. Городничий, барон Э., кликнул ямщиков, послал за кузнецами, условился в цене и велел, чтобы все было готово через час. Успокоив меня, таким образом, он вдруг спросил меня совсем неожиданно: "Позвольте узнать, кто едет с вами в скрой шляпе?".
Гоголь, отвечал я. Какой Гоголь? - вскрикнул городничий! Уж не писатель ли Гоголь, сочинивший "Ревизора?". Он самый. Ах, сделайте одолжение, познакомьте меня с ним; я много уважаю этого сочинителя, читал все его сочинения, и был бы совершенно счастлив, если б мог поговорить с ним.
Я знал странный характер Гоголя, не любившего никаких новых знакомств и потому боялся, что он, после, будет сердиться на меня, если я представлю ему городничего; но отказать любезному майору, в такой пустой вещи, за все его хлопоты не было возможности, и я повел его прямо к Гоголю.
Николай Васильевич, - позвольте вам представить начальника здешнего города барона Э., - по милости которого, мы еще можем поспеть сегодня в деревню. К моему удивлению, Гоголь весьма любезно поклонился майору и протянул ему руку, прибавив: "Очень рад с вами познакомиться".
А я совершенно счастлив, что вижу нашего знаменитого писателя, - отвечал городничий; давно желал где-нибудь вас увидеть; читал все ваши сочинения и "Мертвые Души", но в особенности люблю "Ревизора", где вы так верно описали нашего "брата-городничего". Да, встречаются, до сих пор еще встречаются такие городничие.
Гоголь улыбнулся и тотчас переменил разговор.
- Вы давно здесь?
- Нет, только полтора года.
- А городок, кажется, порядочный?
- Помилуйте, прескверный городишка, скука смертная, общества никакого!
- Ну, а кроме чиновников, живут ли здесь помещики?
- Есть, но немного, всего три семейства, но от них никакого прока, все между собой в ссоре.
- Отчего это, за что поссорились?
Тут я оставил Гоголя с городничим, и пошел на станцию. Через четверть часа, я застал их еще на том же месте. Гоголь говорил с ним уже о купцах, и внимательно расспрашивал, кто именно и чем торгует, где сбывает свои товары, каким промыслом занимаются крестьяне в уезде; бывают ли в городе ярмарки и тому подобное.
Я перебил их живой разговор предложением Гоголю "позавтракать". Услыхав это, городничий стал извиняться, что уже отобедал, и потому жалеет, что не может просить нас к себе; но кликнув будочника, послал его вперед в трактир, приготовить нам особенную комнату и обед, а сам пошел провожать нас. Гоголь впился в моего городничего, как пиявка, и не уставал расспрашивать его обо всем, что его занимало.
У трактира городничий с нами раскланялся. На сцену явился половой, и бойко повел нас по лестнице в особый номер.
Гоголь стал заказывать обед, выдумал какое- то новое блюдо из ягод, муки, сливок и еще чего-то, помню только, что оно вовсе не было вкусно. Покуда мы обедали, он все время разговаривал с половым, расспрашивал его, откуда он, сколько получает жалованья, где его родители, кто чаще других заходит к ним в трактир, какое кушанье больше любят чиновники в Малоярославце, и какую водку употребляют, хорош ли у них городничий и тому подобное.
Расспросил обо всех живущих в городе и близ города, и остался очень доволен остроумными ответами бойкого парня в белой рубашке, который лукаво улыбался, сплетничал на славу, и, как я полагаю, намеренно отвечал всякий раз так, чтобы вызвать Гоголя на новые расспросы и шутки.
Наконец, ровно через час, тарантас подкатил к крыльцу, и мы, простившись с шоссе, поехали уже по большой калужской дороге.
Гоголь продолжал быть в духе, восхищался свежуй зеленью деревьев, безоблачным небом, запахом полевых цветов и всеми прелестями деревни.
Мы ехали довольно тихо, а он беспрестанно останавливал кучера, выскакивал из тарантаса, бежал через дорогу в поле, и срывал какой-нибудь цветок; потом садился, рассказывал мне довольно подробно, какого он класса, рода, какое его лечебное свойство, как называется он по-латыни, и как называют его наши крестьяне.
Окончив трактат о цветке, он втыкал его перед собой, и через пять минут, опять бежал за другим цветком, опять объяснял мне его качества, происхождение и ставил на то же место. Таким образом, через час с небольшим, образовался у нас в тарантасе целый букет жёлтых, лиловых, розовых цветов.
Гоголь признался, что всегда любил ботанику и в особенности любил знать свойства, качества растений, и доискиваться, под какими именами эти растения известны в народе и на что им употребляются. "Терпеть не могу, прибавил он, эти новые ботаники, в которых темно и ученым слогом толкуют о вещах самых простых. Я всегда читаю те старинный ботаники, и русские и иностранные, которые теперь уже не в моде, а которые между тем сто раз лучше объясняют вам дело".
Но вот мы свернули с большой дороги, и поехали проселком. Солнце садилось.
Гоголь то и дело спрашивал меня, да где же это Бегичево? Наконец, направо от дороги показалось белое каменное строение, блеснул между деревьями пруд, и через пять минут мы подъехали к крыльцу господского дома. Нам, разумеется, очень обрадовались, напоили нас чаем, и мы скоро улеглись спать. На другой день, Гоголь уже бегал по старинному, стриженному саду с прямыми аллеями, и вернулся усталый.
Четыре дня, проведенные нами в деревне, не оставили во мне никаких особенных воспоминаний. Помню, что мы ходили в большом обществе за грибами, помню, что ездили в длинной, восьмиместной линейке в именье г-на Гончарова (Николай Афанасьевич) в пяти верстах от Бегичева, где одно время, кажется, вскоре после свадьбы своей, жил Пушкин; помню, что каждый вечер читал нам Гоголь "Одиссею" в переводе Жуковского и восхищался каждой строчкой.
Читал он стихи превосходно и досадовал, когда мы не восхищались теми местами, на которые он особенно указывал; вот и все.
На пятый день, мы переехали в Калугу, в загородный губернаторский дом.
При переезде, я ехал в коляске с Гоголем и моим зятем (здесь муж А. О. Смирновой-Россет). Здесь, в первый раз, Гоголь произвел на меня неприятное впечатление и даже, могу сказать, рассердил меня. Заговорили об охоте.
Надобно знать, что зять мой (Николай Михайлович Смирнов) имеет отличную охоту, и его борзые и, в особенности, гончие, - известны всем знаменитым русским охотникам, и собирал он ее, а теперь поддерживает со знанием дела и с любовью.
Гоголь вмешивался беспрестанно в разговор, спорил с моим зятем, не понимая дела, и вообще высказал много самонадеянности и мало желания узнать от старинного охотника то, что ему подробнее и лучше было известно, чем Гоголю.
После заговорили о сельском хозяйстве. У зятя моего около 5 тысяч душ в шести губерниях, и он всегда сам управлял своими имениями, следовательно, во всяком случае, должен был, хотя на опыте только узнать более, чем Гоголь, который, сколько мне известно, никогда не занимался хозяйством, и если знал что, то от других помещиков; но он и тут не преминул поспорить; говорил свысока, каким-то "диктаторским тоном", одни общие места, не слушал опровержений, и вообще показался мне самолюбивым, самонадеянным, гордым и даже неумным человеком.
Я не боюсь, несколько сказать здесь, откровенно мое мнение, но и тогда, и после, также как и в этот раз, я замечал в Гоголе странную претензию знать все лучше других.
Он иногда, правда, расспрашивал специалистов, но расспрашивал их таким образом, что клонил все подробности и объяснения в ту сторону, куда ему хотелось, чтобы набрать еще более подтверждений той мысли, или тому понятию, которые он себе составил уже заранее о предметах.
Если вы рассказывали ему что-нибудь для него новое, бросающее новый свет на отдельного человека, или даже на целое сословие, он никогда не старался вникнуть внимательно в ваш рассказ, заметить, насколько он был справедлив, и усвоить его себе или взять из него что-нибудь, как бы следовало писателю с таким громадным талантом, задумавшему описать всю Россию в одной поэме, - нет.
Он просто переставал вас слушать, делался рассеянным, и ясно показывал вам, что рассказ не занимает его.
Учиться у других он не любил, и вот каким образом объясняются те "промахи", которые были замечены всеми в его сочинениях; одним словом, вещи самые простые, известные последнему гимназисту, были для него новостью.
Гоголь серьёзно думал, что у нас существуют еще капитан-исправники; что и теперь еще возможно, без свидетельств, совершать купчие крепости; что никто не спросит подорожной у проезжего чиновника и, отпустит ему курьерских лошадей, не узнав его фамилии; что, наконец, в доме у губернатора, во время бала, может сидеть пьяный помещик и хватать за ноги танцующих гостей.
И много, очень много подобных несообразностей можно отыскать в сочинениях Гоголя. Иной раз подумаешь, что он описывает какое-то далекое прошедшее, известное нам по преданиям; а между тем разговор о 1812-м годе, генерал-губернатор, и другие места, показывают, что он желал рисовать Россию в ее настоящем виде.
Разумеется, все это не вредит произведениям Гоголя, и не отнимает у них нравственного их достоинства. Так поступал он в тех случаях, когда дело касалось важных, самых важных вопросов в науке, в искусстве, или даже каком-нибудь новом изобретении ума человеческого.
Сколько раз приходилось мне удивляться громадности его способностей, и вместе с тем сожалеть, что в нем таится так много гордости.
Вдруг заговорит Гоголь о какой-нибудь картине и выскажет при этом свои понятия об искусстве, и выскажет прекрасно, думая, что для вас это новость, а между тем эта мысль уже была высказана прежде где-нибудь, в каком-нибудь сочинении, о котором Гоголь не имел никакого понятия!
Он действительно дошел до этой мысли сам, выработал ее в голове своей, вследствие долгих раз суждений об искусстве, а не взял ее из книги совсем готовою.
Так поступал он и в истории. Он не читал никаких новых сочинений, новых критик и разных взглядов на замечательные исторически личности, или целые исторические эпохи, а между тем, с необыкновенною гениальностью, угадывал их мировое значение, и выражал это, как истинный художник, в светлых, прекрасных и поэтических формах.
Разумеется жаль, что Гоголь, и для своего предмета, для своих сочинений, пренебрегал этими безделицами, и не дал себе труда узнать, что русское общество далеко ушло вперед, как в нравственном отношении, так и в политическом и гражданском устройстве, с тех пор как он перестал вглядываться в нее, а занялся, как сам он говорит в своей "Авторской Исповеди", исключительно душою русского человека.
Разумеется, тем, которые понимают искусство, эти маленькие промахи не мешают наслаждаться его произведениями, но зато люди, которые ничего не смыслят в искусстве, критике, которым Гоголь был всегда, как "бельмо на глазу", которые никогда не любили его за то, что он сделал себе славное имя в русской литературе, без всякой помощи с их стороны, не прибегая к их покровительству, - эти люди схватились с радостью за эти промахи, и, выказывая все эти маленькие несообразности перед читателями, повторяли, а некоторые повторяют и до сих пор еще, кстати и некстати: "С кого они портреты пишут? Где разговоры эти слышат?".
Гоголь сам дал им орудие против себя; а между тем исправить эти мелочи было так легко; - ему стоило только расспросить первого губернского чиновника и наконец, любого господина из провинции!
Продолжение следует