Воспоминания Льва Ивановича Арнольди
Я познакомился с Гоголем в Москве в мае (...) года, скоро после его возвращенья в Россию (1849), следовательно, уже после всех толков о нем и его книге "Переписка с друзьями".
Бедный Гоголь! Как вспомнишь, все что говорили, писали и даже печатали про него в то время, то становится страшно за человека, и удивляешься, как мог он все это вынести и не изнемочь. Я читал все, что писали тогда про Гоголя и к Гоголю, все оскорбления, все проклятия, посланные к нему за границу его мнимыми друзьями.
Не скажу, чтоб я был совершенно доволен книгою Гоголя, нет; но я восхищался некоторыми чудными местами его "Переписки", точно так же как восхищаюсь ими и теперь; я верил в его искренность, я не сомневался ни одной минуты в его таланте, я не боялся за него, но напротив того ожидал с нетерпением второго тома "Мертвых Душ", и был убежден, что Гоголь появится в нем еще с большею силой, чем в первом томе, еще глубже заглянет в душу человеческую и выразит все в истинно-художественной форме.
Я думал так потому, что знал Гоголя, может быть лучше всех друзей его, хотя и не был знаком с ним, хотя никогда не видал его. Узнал же я Гоголя, именно незадолго до появления в свет его новой книги, из рассказов сестры моей (Александра Осиповна Смирнова-Россет, сводная сестра), с которою Гоголь был дружен и находился в постоянной дружеской переписке, в течение 14 лет.
Читая эти прекрасные, откровенные письма, я видел сомненья, тревожившие поэта, видел его борьбу, я догадывался чего он так сильно желал, чего так страстно добивался. Содержание "Мёртвых Душ" стало мне понятно.
Не скажу, чтоб я надеялся, вместе с Гоголем, на полный успех его второго тома, чтоб я думал найти в нём "последнее слово", чтоб я верил, что ему удастся все согласить, все примирить, и выставить ясно, перед очами читателя, те идеалы, которые еще смутно носились в его воображении.
Нет, я не смел верить этому; но я был твердо убежден, что во втором томе Гоголь еще ближе подойдет к действительности, и что герои его поэмы будут еще человечнее, еще понятнее для нас; и думал так потому, что видел, из писем его к сестре моей, что он стал строже к самому себе, и строже глядел на искусство.
Я видел, что Гоголь ошибся в том, что хотел невозможного, хотел разрешить неразрешимое, хотел нам добра и пользы, и, не знал как за это взяться, с чего начать и как кончить. И вот, вровень этой сильной любви, как плод долгого, мучительного страдания, является сперва "Переписка с друзьями", а потом отысканные уже после смерти Гоголя, - пять глав с непонятным Муразовым, с неудачным Костанжогло и идеальным генерал-губернатором!
Бедный Гоголь! Ты не ожидал, что все от тебя отвернутся, что самые близкие друзья твои пошлют тебе проклятия, обвинят в притворстве, в тщеславии и гордости, в пристрастии к знатным и богатым, в желании достигнуть этим путем каких-то своекорыстных целей. Чем можно было более поразить человека в самое сердце, за несколько страниц временного заблуждения?
Мир праху твоему, бедный страдалец! Своею смертью, своею авторскою исповедью, своим пожертвованием в пользу бедных студентов последнего своего достояния, ты доказал нам, что был искренен и не лукав, - ни перед собою, ни перед нами.
К чести одного из друзей Гоголя, более других восставшего против него, за его "Переписку с друзьями", по смерти его, печатно сознался, что был виноват перед ним, сомневаясь в его искренности, но что теперь видит ясно, что ошибался. Впрочем, к сожалению, таких людей немного.
Иные и до сих пор еще, по какому-то непонятному для нас упрямству, называют его иезуитом Тартюфом! Вот что думал я о Гоголе в ... году, и вот почему так сильно желал я познакомиться с ним и увидать своими глазами этого знаменитого автора, строгого художника-монаха, возбудившего столько шума и разных толков.
Я жил тогда в Москве; сестра моя (Смирнова-Россет) приехала из Калуги и остановилась в гостинице Дрезден. При первом же свидании, она объявила мне, что Гоголь здесь, и в 6 часов вечера будет к ней. Я, разумеется, остался обедать и ждал Гоголя с нетерпением.
Ровно в 6 часов, вошел в комнату человек маленького роста с причесанными длинными, белокурыми волосами, маленькими карими глазами, и необыкновенно длинным и тонким птичьим носом. Это был Гоголь!
Он носил усы, чрезвычайно странно тарантил ногами, неловко махал одною рукой, в которой держал палку и серую пуховую шляпу; был одет вовсе не по моде и даже без вкуса. Улыбка его была очень добрая и приятная, в глазах замечалось какое-то нравственное утомление.
Сестра моя познакомила нас, и Гоголь дружески обнял меня, сказав сестре: "Ну, теперь я знаком кажется со всеми вашими братьями; это кажется самый младший".
Действительно, я был младший. Мы сели вокруг стола; разговор завязался о здоровье; Гоголь внимательно расспрашивал сестру об ее положении, давал какие-то советы, и не сказал ничего замечательного.
Вечером я проводил его домой; нам было по дороге, потому что он жил тогда на Никитском бульваре у графа Александра Петровича Толстого, а я у Никитских ворот.
Гоголь говорил со мною о моей службе, и советовал не брать видных мест. "На них всегда наймутся охотники, прибавил он; а вы возьмите должность скромную, не блестящую, и постарайтесь быть именно в этой должности полезным; тогда вы увидите, как будет вам весело на душе".
Я отвечал, что "надеюсь скоро быть советником в губернском правлении".
"Вот и хорошо, отвечал Гоголь, тут работы будет много и пользу принести можно; это не то что франты-чиновники по особым поручениям, или служба министерская; очень, очень рад за вас, и душевно поздравлю вас, когда получите это место".
На другой день, вечером, Гоголь опять был у сестры, но почти все время молчал. Пришел С. (здесь Сергей Александрович Соболевский); говорили много о немцах, шутили, смеялись. С., со свойственным ему остроумием, представлял все в лицах и смешил нас до слез. Так прошел почти весь вечер.
Гоголь упорно молчал и наконец, сказал: "Да, немец вообще не очень приятен; но ничего нельзя себе представить неприятнее немца-ловеласа, немца-любезника, который хочет нравиться; тогда может он дойти до страшных нелепостей.
Я встретил однажды такого ловеласа в Германии. Его возлюбленная, за которою он ухаживал долгое время без успеха, жила на берегу какого-то пруда, и все вечера проводила на балконе перед этим прудом, занимаясь вязанием чулок и наслаждаясь, вместе с тем, природой. Мой немец, видя безуспешность своих преследований, выдумал, наконец, верное средство пленить сердце неумолимой немки.
Ну что вы думаете? Какое средство? Да вам и в голову не придет что!
Вообразите себе, он каждый вечер, раздевшись, бросался в пруд, и плавал перед глазами своей возлюбленной, обняв двух лебедей, нарочно им для сего приготовленных!
Уж право не знаю, зачем были эти лебеди, только несколько дней сряду, каждый вечер, он все плавал и красовался с ними перед заветным балконом. Воображал ли он в этом что-то античное, мифологическое, или рассчитывал на что-нибудь другое, только дело кончилось в его пользу: немка действительно пленилась этим ловеласом и вышла скоро за него замуж".
Все мы расхохотались, Гоголь же, очень серьёзно уверял, что это не выдумка, а факт, и что он может даже назвать и немца и немку, которые живут и теперь еще счастливо на берегу все того же пруда.
Когда мы остались втроем, сестра попросила Гоголя рассказать ей что-нибудь о его путешествии в Иерусалим.
"Теперь уже поздно, отвечал он, вам пора и на отдых, лучше когда-нибудь в другой раз. Скажу вам только, что природа там непохожа нисколько на все то, что мы с вами видели; но, тем не менее поражает вас своим великолепием, своею шириной. А Мертвое море, - что за прелесть!
Я ехал с Базили (Константин Михайлович), он был моим путеводителем. Когда мы оставили море, он взял с меня слово, чтоб я не смотрел назад, прежде чем он мне скажет. Четыре часа продолжали мы наше путешествие от самого берега, в степях, и точно шли по ровному месту, а между тем незаметно мы поднимались в гору; я уставал, сердился, но все-таки сдержал слово и ни разу не оглянулся.
Наконец Базили остановился, и велел мне посмотреть на пройденное нами пространство. Я так и ахнул от удивления! Вообразите себе, что я увидал!
На несколько десятков верст, тянулась степь, - все под гору; ни одного деревца, ни одного кустарника, все ровная широкая степь; у подошвы этой степи, или лучше сказать горы, внизу, виднелось Мертвое море, а за ним прямо, и направо, и налево, со всех сторон опять то же раздолье, опять та же гладкая степь, поднимающаяся со всех сторон в гору.
Не могу вам описать как хорошо было это море, при заходе солнца! Вода в нем не синяя, не зеленая и, не голубея, а фиолетовая. На этом далеком пространстве не было видно никаких неровностей у берегов; оно было правильно-овальное и имело совершенный вид большой чаши, наполненной какою-то фиолетовою жидкостью".
Рассказывая это, Гоголь оживился, говорил с жаром, глаза его блестели; я узнал поэта, и вспомнил лучшие лирические места в его произведениях! На другой день, я с сестрой заехал к Гоголю утром.
В комнатке его был большой беспорядок; он был занят чтением какой-то старинной ботаники. Покуда он разговаривал с сестрой, я нескромно заглянул в толстую тетрадь, лежавшую на его письменном столе, и прочел только: "Генерал-губернатора", - как Гоголь бросился ко мне, взял тетрадь и немного рассердился.
Я сделал это неумышленно и бессознательно, и тотчас же попросил у него извинения. Гоголь улыбнулся, и спрятал тетрадь в ящик.
"А что ваши "Мертвые Души", - Николай Васильевич? спросила у него сестра.
"Да так себе, подвигаются понемногу. Вот приеду к вам в Калугу, и мы почитаем".
Вообще Гоголь был очень весел и бодр в этот день.
Вечером он опять явился к нам в гостиницу. Мы пили чай, а он красное вино с теплою водой и сахаром. В 11 часов я провожал его снова до Никитских ворот. Ночь была чудная, светлая, теплая. Гоголь шел очень скоро и все повторял какие-то звучные стихи. На Тверском бульваре, мы встретили стройную женщину, закутанную с ног до головы в чёрный плащ. На лицо опущен был черный вуаль.
Гоголь вдруг остановился и сказал: "Знаете ли вы это двустишие Н.? А стих? Как вам нравится рифма: флера – полотера?". Я не повторю здесь этого двустишия, - слишком грязно! Н. писал всегда стихи в этом роде и сделал себе имя этой "специальностью".
До моей квартиры он несколько раз повторил это двустишие, и смеялся.
В продолжение двух недель, я виделся с Гоголем почти каждый день; он был здоров, весел, но ничего же говорил ни о "Мертвых Душах", ни о "Переписке с друзьями", да и вообще, сколько я помню, ничего не сказал в это время, особенно замечательного.
Раз только, ночью, когда я, по обыкновению, провожал его до Никитских ворот, и нам опять попалось навстречу несколько таинственных лиц женского пола, выползающих обыкновенно на бульвар при наступлении ночи, Гоголь сказал мне:
"Знаете ли, что на днях случилось со мной? Я поздно шел по глухому переулку, в отдаленной части города; из нижнего этажа одного грязного дома раздавалось духовное пение. Окна были открыты, но завешены легкими кисейными занавесками, какими обыкновенно завешиваются окна в таких домах.
Я остановился, заглянул в одно окно, и увидал страшное зрелище! Шесть или семь молодых женщин, которых постыдное ремесло сейчас можно было узнать по белилам и румянам покрывающим их лица, опухлые, изношенные, да еще одна толстая старуха отвратительной наружности, усердно молились Богу перед иконой, поставленной в углу на шатком столике.
Маленькая комната, своим убранством напоминающая все комнаты в таких приютах, была сильно освещена несколькими свечами. Священник в облачении служил всенощную, дьякон с причтом пел стихиры. Развратницы усердно клали поклоны. Более четверти часа простоял я у окна...
На улице никого не было, и я помолился вместе с ними, дождавшись конца всенощной. Страшно, очень страшно, продолжал Гоголь; эта комната в беспорядке имеющая свой особенный вид, свой особенный воздух, эти раскрашенные развратные куклы, эта толстая старуха, и тут же образа, священник, Евангелие и духовное пение! Не правда ли, что все это очень страшно?".
Этот рассказ Гоголя напомнил мне сцену из "Клариссы Гарло". Там тоже Ричардсон описывает сцену в этом роде!
Наконец, сестра моя уехала в свою калужскую деревню, и Гоголь дал ей слово "приехать погостить к ней на целый месяц". Я собирался тоже туда, и мы сговорились с ним "ехать вместе". На неделе, два или три раза, Гоголь заходил ко мне, но не заставал дома. В последний раз он приказал сказать мне, что готов ехать, и просить мена дать ему знать, "как, в чем и когда мы отправимся".
Когда наступил день отъезда, Гоголь приехал ко мне со своим маленьким чемоданом и большим портфелем. Этот знаменитый портфель, заключал в себе второй том Мертвых Душ, тогда уже почти конченных вчерне.рии и геморрою" .
Когда наступил день отъезда, Гоголь приехал ко мне со своим маленьким чемоданом и большим портфелем. Этот "знаменитый портфель", заключал в себе второй том "Мертвых Душ", тогда уже почти конченных вчерне.
Мог ли думать Гоголь, что никто не прочтет того, над чем он в то время так бодро трудился, что та же участь, какая постигла первый второй том, ожидает и эти разрозненные листы, тщательно от всех скрываемые до времени.
Портфеля не покидал Гоголь во всю дорогу. На станции он брал его в комнаты, а в тарантасе ставил всегда подле себя, и опирался на него рукою. Не мудрено, что он так заботился о нем: здесь было все его достояние, все прошедшее и будущее, - вся его слава!
Грустно подумать, что все это погибло навсегда, - и зачем погибло? Кто из нас даст ответ на это "зачем?". Кто может сказать утвердительно, что знает, какая мысль, какое чувство, руководили поэта, когда он предавал пламени свое любимое детище, плод долгой борьбы и мучительных вдохновений!