В этот майский солнечный день у Леонида Ивановича Шкляева был существенный повод радоваться жизни. Он стал девятнадцатым присяжным поверенным Уфимского Окружного суда. Публика по случаю собралась весьма солидная. Шаповаленко, адвокат с многолетней практикой, от всей души поздравлял своего друга с важной вехой в его общественной деятельности. Все пребывали в наилучшем расположении духа, всем хотелось пить шампанское и проявлять теплые чувства ко всем, кто был рядом. Кто-то вспомнил стихи великого русского поэта:
Взяв с меня гонорар неумеренный,
Говорил мой присяжный поверенный:
— Перед вами стоит гражданин
Чище снега альпийских вершин.
Интеллигентным людям нередко присуще отличное чувство юмора.
— Господа! — начал говорить Шкляев. — Я очень вам признателен. Сегодня я безумно счастлив, и это совершенно естественно, но хватит пока сосредотачивать внимание на моей персоне. Мы с вами живем в эпоху стремительных перемен, и наше горячо любимое Отечество уже восемь лет движется по пути конституционной эволюции. Однако вместо обещанных свобод всюду имеет место наступление на основные принципы цивилизованного государства. Процесс по делу петербургских адвокатов поставил под сомнение свободу адвокатского слова на суде. Такого не может быть в правовом обществе, и каждый культурный человек в России должен возмутиться произволу! Свобода адвокатского слова — вот наша главная святыня.
— Ну что же, за свободу адвокатского слова, — предложил тост Шаповаленко.
Его мысли, надо сказать, были далеко от политики, но он восхищался смелостью речей молодого человека. Ораторского искусства ему не занимать, а это самое главное для присяжного поверенного, рассуждал про себя Шаповаленко.
* * *
В хорошие майские дни в Ушаковском парке прогуливалось немало славных обывателей губернского города. Там же можно было встретить и гимназистов, ведь парк находился прямо напротив мужской гимназии. В три часа по полудни по главной аллее парка гуляли двое гимназистов 6 класса — Антон Степанов и Марк Нейман, давнишние приятели. Один был сыном бухгалтера Крестьянского Поземельного банка, другой — известного в городе врача.
— До главного события дня осталась пара часов, — сказал Антон с легким волнением.
— Ты с таким нетерпением его ждешь, неужели надеешься полетать на Фармане? — спросил Марк.
— Очень надеюсь, я так давно мечтал об этом!
— Это опасная забава, три года назад два французских авиатора разбились насмерть, едва оторвавшись от земли.
— А без смертельных опасностей было бы скучно жить на свете, во всяком случае, мне.
— Вот как! Ты так об этом говоришь, что я начинаю думать о тебе как о величайшем храбреце, — сказал Марк с некоторой долей ехидства. — Ну а деньги-то у тебя имеются?
— Разумеется, — ответил Антон, — я еще ни на что не потратил те пять рублей, которые папа подарил мне на шестнадцатилетие.
— Я бы на твоем месте пошел в дом терпимости.
— Ты шутишь?
— Отнюдь, ведь надо же когда-нибудь познать женщину.
— И это говорит сын врача, лечащего помимо всего прочего и венерические болезни. Папенька ни разу не читал тебе лекций о венерических болезнях? — спрашивал один гимназист другого, чуть не покатываясь со смеху.
Из Ушаковского парка Антон с Марком вышли на Воскресенскую, прошли по Софьюшкиной аллее мимо губернаторского дома, окружного суда и епархиального женского училища, затем свернули на Спасскую, чтобы пройти эту улицу от начала до конца и выйти наконец на Томскую площадь, где и должно было состояться главное событие дня. Площадь представляла собой по сути немощеный пустырь на восточной окраине жилой застройки. К половине пятого на ней собрались тысячи зевак. Два года назад уфимцы носили на руках знаменитого авиатора Васильева, показавшего местной публике необыкновенное зрелище. Воспоминания еще были свежи, но полеты аэропланов для жителей провинциального города не успели стать привычным явлением. На этот раз поразить обывателей предстояло Седову. За умеренную плату авиатор готов был прокатить на своем Фармане любого желающего, и желающих набралось немало. Однако решительность шестнадцатилетнего гимназиста изумила и публику, и самого Седова.
— Что, малый, не страшишься подняться в воздух? — спросил Седов с улыбкой. — Сам вижу, что ты не из пугливых. Ну же, садись в мою машину! — Авиатор помог Антону усесться. — А публика у вас приличная, мне нравится. Вот в прошлом году в Харбине на меня глазели совсем другие лица. Ну-с, поехали!
Седов завел мотор, пропеллер закрутился. Проехав по немощеной площади, аэроплан оторвался от земли. Антон зажмурил глаза, в течение нескольких секунд ему казалось, что душа вот-вот уйдет в пятки. Когда же любопытство наконец взяло верх над страхом и глаза открылись, Фарман летел уже достаточно высоко над землей. «Бог ты мой, я лечу словно птица!» — невольно вырвалось из груди. Аэроплан набрал высоту в две сотни саженей. Взору юноши открывались дивные виды. Зауфимские дали простирались на десятки верст к востоку, мелькали даже отроги уральских гор. Зрелище было воистину завораживающее. Затем Седов развернул свою машину на запад, и Антон увидел свой родной город с невероятной высоты. Он и не подозревал, что Уфа может быть такой крохотной. Лесопильные заводы Стуколкина и Петунина в Никольском поселке за Белой, мельница Кошкина с канатной фабрикой братьев Кругловых к северу от Ново-Ивановского кладбища, Воскресенский собор в Ушаковском парке, десяток церквей, мечети, каланча вольно-пожарного депо в парке народной трезвости — все это Антон видел одновременно. «Какое же это чудо — летать так высоко над грешной землей, Дедал с Икаром позавидовали бы», — думал он, рассматривая окрестности родного города. Проделав несколько кругов в воздухе, Седов приземлил свой биплан под восторженные крики сотен зрителей. Выбравшись из машины, Антон не обнаружил в толпе Марка. Десятки зевак стали расспрашивать его о том, что он видел с высоты двухсот саженей, не было ли ему страшно, хотел бы он повторить полет. Единственное, в чем Антон был уверен абсолютно, так это в том, что сегодняшний день он запомнит на всю жизнь.
* * *
Семья чиновника Степанова Михаила Николаевича проживала в двухэтажном доме по Большой Казанской в квартире из четырех комнат. Он был вполне доволен своей судьбой и больше всего радовался за свое потомство. Старший сын выучился в столице на инженера-электротехника, младший в следующем году должен получить аттестат зрелости. Дочь вышла замуж за господина Березовского, потомственного дворянина. Сегодня Михаил Николаевич получил телеграмму от старшего сына, Сергея, где он сообщал о завтрашнем приезде. Антон, придя домой, узнал эту новость от матери, которая особенно радовалась, предвкушая долгожданную встречу:
— Надо же, семь лет не виделись и вот завтра приезжает! Мы уже Людочке успели рассказать, Павел Андреевич и то обрадовался, жаль все-таки Сережа не смог побывать на их свадьбе. Надо будет бутылку вина купить по такому случаю, а лучше две.
В домашнем хозяйстве Степановы обходились без горничной и кухарки, хотя могли себе это позволить — месячное жалование бухгалтера крестьянского банка составляло сто девяносто рублей.
На следующий день Антона в гимназии чествовали почти как настоящего героя, причем не только гимназисты. Учитель географии также выразил восхищение поступком шестнадцатилетнего юноши. Николай Иванович Кочуров был одним из тех учителей, которых гимназисты, что называется, любили и жаловали, причем совершенно искренне. Он никогда не позволял себе высокомерия, более того, стремился быть близким по духу молодежи. На его уроках никому не приходилось скучать.
— Когда-то мне выпало счастье подняться ввысь на воздушном шаре — начал сегодняшний урок Николай Иванович, но аэроплан — это самое изумительное изобретение нашего времени. Возможно, к концу недавно начавшегося двадцатого века люди изобретут междупланетный дирижабль и отправятся на Марс. Уже сейчас научные открытия и всевозможные изобретения потрясают человеческий разум. Даже великий выдумщик Жюль Верн был удивлен, узнав о беспроволочном телеграфе. Мы с вами живем в замечательную эпоху, я уверен, что двадцатый век будет временем невиданного процветания цивилизованного человечества.
Николай Иванович и в самом деле искренне верил в то, что говорил.
— Однако перейдем к непосредственному предмету нашего сегодняшнего разговора. — Учитель географии повесил на стену большую карту Африки. — В прошлый раз речь у нас шла о природе и климате африканского материка. Сегодня я расскажу о населении и политическом устройстве. Последнее меняется с каждым годом. Совсем недавно Марокко являлось независимым султанатом, а ныне находится под французским протекторатом. Триполитания была частью Турецкой империи, сейчас же это итальянская колония, правда, лишь прибрежные города признали юрисдикцию европейской державы. В настоящее время итальянские войска сражаются с армией магометанских фанатиков к югу от побережья. Что касается пустыни Сахары, то это самое обширное пространство в мире, свободное от государственной власти. Пять миллионов квадратных километров земли формально разделены на сферы влияния между Францией и Великобританией, но на самом деле даже не исследованы европейцами в должной мере. Эту совершенно бесполезную для земледелия пустыню населяют немногочисленные кочевые племена, главным образом туареги, едва ли достигающие общим числом полумиллиона человек. — Николай Иванович указал на карте линию разграничения британско-французских интересов в Сахаре. — Следует сказать, что российские пространства он всегда мерил в верстах, в километрах же — все остальные, вторя всем учебным книгам.
— Никто не знает сколько-нибудь определенно, — продолжал Кочуров, — какова численность коренного населения во всей Африке, можно только предположить цифру, например, в сто пятьдесят миллионов человек. С количеством проживающих там европейцев вопрос обстоит куда определеннее — их два с половиной миллиона, и больше всего на крайнем севере и крайнем юге материка. В образованной четыре года назад под началом британской короны Южно-Африканской Федерации белых — буров и англичан — более миллиона. В Алжире французов, итальянцев и испанцев 750 тысяч. Европейцы ведут огромную работу, чтобы приобщить туземцев к цивилизации. Египет, страна древнейшей культуры, до сих пор формально является вассалом Порты, но англичане сделали его местом культурного паломничества всех образованных европейцев. Из туземных государств независимость сохраняет лишь Абиссиния — страна черных христиан. Эту страну невозможно считать цивилизованной, там открыто существует невольничество, да и прочие варварские порядки. Большинство африканских туземцев все еще пребывают в совершенной дикости, но даже на примере этого черного континента видно, как мир становится все более и более цивилизованным с каждым годом и с каждым днем.
Николай Иванович умел рассказывать о чем угодно так, что все гимназисты слушали его с неподдельным вниманием и никто не ожидал окончания урока с привычным нетерпением.
* * *
Сергей Степанов, старший брат Антона, ехал в родной город, в котором не был целых семь лет. Он вез свою невесту, мещанку города Санкт-Петербурга, решив обвенчаться с ней в церкви, где когда-то был крещен. Родители Ольги, а именно так звали невесту Сергея, уже дали свое благословение на брак с молодым инженером, сочтя его весьма удачной партией. Возможно, дело было в том, что Сергей, как уроженец провинции (а Уфимская губерния с ее губернским городом для петербуржцев представлялась далекой и глухой провинцией), выглядел человеком добропорядочным по сравнению со столичной молодежью. Что касается самого Сергея, то он уже начал понемногу забывать, как выглядит эта самая провинция. Пассажирский поезд № 12, следующий по Самаро-Златоустовской железной дороге, прибывал на уфимский вокзал в три часа и тридцать девять минут пополудни. Возле вокзала бегали вездесущие мальчишки из Софроновской слободы, поджидали приезжих извозчики. Когда Сергей с Ольгой вышли из вагона и пошли к извозчику, на вокзал примчался какой-то господин на своем Фиате. Для столицы автомобиль давно стал обыденным явлением, там насчитывалось как минимум две тысячи этих механических экипажей, но когда Сергей уезжал из Уфы, там еще не было ни одного.
— Куда прикажете, барин? — спросил извозчик, черноволосый татарин средних лет.
— На Большую Казанскую, — велел Сергей, и пролетка помчалась по привычному для извозчика маршруту.
— Десять лет назад сюда приезжал сам государь, — сказал Сергей Ольге, — подумать только!
Минут через пятнадцать пролетка выехала на Центральную, где Ольга наконец-то обнаружила признаки городской цивилизации. Еще через несколько минут пролетка достигла Верхне-Торговой площади, где располагался гостиный двор.
— Вот он, губернский город со стотысячным населением, — произнес Сергей, — не столица империи, конечно, но и не медвежий угол, к тому же за семь лет здесь кое-что изменилось.
Сергей обратил внимание на новые здания в центре Уфы — торговые корпуса общества взаимного кредита и товарищества Нобелей, а также на огромный по здешним меркам Аксаковский народный дом, который как раз достраивался к тому времени.
— А вот и Большая Казанская, когда-то она была главной улицей нашего города.
Сергей рассказал в нескольких словах о вдове богатейшего уфимского купца Чижова, которой принадлежало несколько солидных домов на этой улице. На углу Телеграфной возвышалось здание городского полицейского управления и пожарной охраны. Дальше Большая Казанская шла с небольшим уклоном в юго-восточном направлении до Троицкой площади.
— В этой церкви крестили меня и моего братишку, — сказал Сергей, указывая на Спасский храм. — Ну вот, собственно говоря, и приехали!
Заплатив извозчику полтинник, Сергей со своей столичной барышней направился в родительский дом. Сцена встречи молодого человека с родными, которых он не видел семь лет, в подробностях, наверное, не нуждается. Правда, кроме своих родителей, сестры и брата, Сергей заметил довольно-таки статного, но еще молодого господина, которого раньше не встречал.
— Ну а вы, если не ошибаюсь, господин Березовский?
— Совершенно точно, Сергей Михайлович, очень рад вас видеть!
— Я также рад вас приветствовать в нашем доме, матушка неоднократно упоминала о вас в письмах.
Березовский первым обратил внимание на Ольгу.
— Я вижу, вы привезли с собой свою суженую, вашему вкусу можно позавидовать.
Сергей представил Ольгу своим родителям, затем все сели за накрытый стол, где уже стояли бокалы с красным вином, купленным пару часов назад в винно-колониальном магазине Платонова.
— Вино неплохое, — сказал Сергей после первого тоста, — мне все еще не верится, что я дома. Братишка-то как вырос, не узнал бы, встретив в другом месте, а за сестру я рад, сожалею, что не был на вашей свадьбе, — говорил он, обращаясь к Людмиле и Павлу Андреевичу. — Господин Березовский оказал большую честь нашей семье.
— Да полноте вам, — смутился Павел Андреевич, давайте лучше выпьем за вашу невесту, ведь у вас скоро тоже будет свадьба, надо полагать.
Таким образом, второй тост, как и следовало ожидать, был за Ольгу.
— А вы пьете что-нибудь покрепче, Сергей Михайлович? — спросил неожиданно Березовский.
Сергей ответил, что водке предпочитает коньяк.
— Правда?! Так у меня же дома лежит бутылка отменного коньяку, как же я не сподобился принести ее сюда.
— Да не беспокойтесь вы так из-за пустяков, Павел Андреевич — обратился к нему глава семейства, служащий крестьянского банка, имеющий самый низший чин коллежского регистратора. Чиновник недворянского происхождения относился с явным благоговением к своему зятю из потомственных дворян.
— И все-таки мне придется сходить за коньяком, уверяю вас, я покину ваше общество совсем ненадолго.
В течение получасового отсутствия господина Березовского Сергей продолжал изливать радостные чувства, вызванные долгожданной встречей и выражать благодарность судьбе за личное счастье и вполне успешную карьеру — он нашел место в фирме «Сименс и Шукерт». С восторгом хвалил он столицу Российской Империи, мечтая в то же время побывать за границей.
— Вот получу заграничный паспорт, прокачусь по Европам, увижу Париж, Берлин, Вену, Константинополь, если, конечно, никакой войны не будет, во всяком случае, между великими державами.
— Да бог с тобой, — отозвался отец, — какая может быть война между цивилизованными государствами в наше время! Для этого все должны с ума посходить!
— Эх, отец, ты, видно, забыл о прошлогодней резне на Балканах, впрочем, в Македонии и Албании кровавый хаос продолжается до сих пор, и вмешательство в балканские споры великих держав может обернуться всеевропейской войной.
— Я не очень-то разбираюсь в политике, но мне стыдно за наших братьев по крови и вере. От турок и полудиких арнаутов ожидать что-либо кроме зверств не приходится, а вот сербы с болгарами осрамили звание культурных европейских наций.
Разговор отца с сыном о балканских событиях прервал Березовский, принесший обещанную бутылку коньяка, причем весьма кстати — вино уже закончилось. Ольга, правда, коньяк пить не стала, ведь для молодой барышни это было бы слишком, но она с любопытством слушала застольные разговоры, убеждаясь в том, что жители губернского города ничуть не глупее петербуржцев.
— Вы всегда закусываете коньяк лимоном? — спросил Сергея Березовский с некоторым недоумением.
— А как же, ведь сам государь-император закусывает коньяк лимоном, — ответил Сергей, рассмеявшись.
Березовский раскрыл серебряный портсигар, взял папиросу и закурил. Обстановка располагала к приятельским беседам еще в большей степени.
— Как вы находите родной дом после стольких лет отсутствия? — спрашивал Павел Андреевич.
— Да вроде ничего не изменилось, хотя… — Сергей встал, подошел к комоду и взял швейную машинку. — Компания «Зингер», магазины во всех городах империи, цена от двадцати пяти рублей.
— Мы ее четыре года назад купили, — пояснила мать.
— Вот в этой штуке и заключается прогресс, — рассуждал Сергей, — скоро ее можно будет встретить в каждой крестьянской избе, даже в башкирских деревнях нашей губернии.
— Ну, в башкирских едва ли, там стекла в окнах и самовар с керосиновой лампой являются верхом цивилизации, — сказал отец.
— Да уж, пожалуй, — согласился Березовский, а в Санкт-Петербурге вы, небось, проживали в квартире с электрическим освещением, телефоном и ватерклозетом? — спрашивал он Сергея, пощелкивая пальцем по портсигару.
Ольга неожиданно проявила любопытство по отношению к Березовскому, спросив его о родовых корнях. Павел Андреевич охотно рассказывал о себе и своих предках.
— Моя фамилия выдает мое польское происхождение — я действительно потомок польских шляхтичей, предки мои поселились здесь еще в семнадцатом столетии. Дед занимал должность мирового посредника в Уфимском уезде после освобождения крестьян, потом продал свою землю переселенцам — сейчас там деревня Воробьевка Богородской волости, недалеко от Уфы. Вот вы, Михаил Николаевич, гордитесь зятем — потомственным дворянином, а много ли проку от моего дворянства, поместья у меня нет, живу на процентные бумаги.
— Зато мы водим дружбу с местной аристократией, — вмешалась Людмила, начав перечислять дворянские семейства, с которыми ее супруг давно находился в тесном знакомстве. — Россинские, Заварицкие, Листовские, Ляуданские, князь Кугушев — брат бывшего губернского предводителя, граф Толстой.
— Здесь даже свой граф Толстой имеется? — спросила Ольга.
— Я знаю двух Толстых, — ответил Березовский, — один из которых наш вице-губернатор. Раз уж разговор зашел о дворянстве Уфимской губернии, я надумал показать вам имение князя Кугушева, которое находится в Булгаковской волости. Через пару дней мы его навестим.
* * *
Приехав в родной город, Сергей, помимо всего прочего, должен был навестить Леонида Ивановича Шкляева, чтобы передать ему письмо от двоюродного брата, учившегося на юридическом факультете Петербургского университета. Поэтому на следующий день после своего приезда он отправился к помощнику присяжного поверенного, оставив свою невесту в родительском доме. О том, что на днях Шкляев стал полноправным членом корпорации присяжных поверенных Уфимского Окружного суда, Сергей, разумеется, не знал. Он находился в приятельских отношениях с его кузеном уже много лет, а самого Леонида Ивановича видел три или четыре раза в жизни. Этого, однако, оказалось вполне достаточно для того, чтобы между ними завязалась теплая дружеская беседа. Сергей пожелал молодому адвокату успехов в карьере, рассудив, что плох тот присяжный поверенный, который не мечтает о славе Николая Платоновича Карабчевского.
— Порой и Карабчевского бывает недостаточно для того, чтобы суд вынес оправдательный приговор, — сказал Шкляев, вспомнив о нашумевшем на всю Россию деле Бейлиса. — Я, по-правде, не понимаю, как в двадцатом веке и в цивилизованной стране мог состояться такой средневековый процесс. Хорошо, что хоть необразованные мужики оказались умнее, чем некоторые интеллигентные господа. А вы, собственно говоря, что думаете по этому поводу?
— Я не слишком интересуюсь политикой, — отвечал Сергей, — я выучился на инженера-электротехника в политехническом институте, и в наш век всеобщего прогресса меня волнует, прежде всего, техническая сторона, впрочем, я с удовольствием готов послушать вас.
— Понимаю, я весьма занятно говорю о вопросах общественной жизни. Хотите знать, почему мне захотелось стать присяжным поверенным?
Сергей кивнул.
— Наша юстиция оправдывает каждого третьего из тех, кто оказывается на скамье подсудимых. Порой даже самый отъявленный злодей избегает наказания, благодаря пылким речам своего адвоката, но когда перед судом предстает человек с чистой совестью, пусть даже совершивший какое-нибудь противозаконное деяние, то для присяжного поверенного спасти его от каторги — это нравственный долг.
— Как нравственный долг врача спасти жизнь больному — правильно я сопоставляю? — спросил Сергей.
— Абсолютно правильно, по крайней мере, до тех пор, покамест существуют уголовное судопроизводство и пенитенциарная система. Хуже всего то, что общественный прогресс не способствует улучшению нравов, а как раз наоборот. Вы посмотрите, что стало с набожной Россией — смертоубийства и самоубийства стали нормой повседневной жизни, особенно в больших городах. Вам пришлось несколько лет жить в столице, где проживает более двух миллионов человек, сколько смертоубийств совершается там за один год?
— Не знаю, но думаю, несколько сот, — ответил Сергей, — причем зарезать могут просто ради забавы где-нибудь в темном переулке.
— Вот именно, разве возможно было представить подобное лет двадцать назад. Словечко-то появилось непривычное для русского уха — хулиганство. Теперь именно так принято называть уголовно наказуемое озорство. В прошлом году Пуришкевич предложил возродить в России телесные наказания специально для хулиганов — он полагает, что с помощью розг можно превратить лихих озорников в серафимов и херувимов, в то время как его собственные выходки в Государственной Думе вполне можно назвать хулиганством.
— Один студент политехнического института разделял его антисемитские настроения, вступил в возглавляемый им «Союз русского народа».
— Вот как, — немного удивился Шкляев, — небось, прочитал книжонку о предстоящем якобы завоевании мира евреями и стал кричать: «Бей жидов, спасай Россию!». Дураков у нас всегда хватает. В прошлогоднем номере «Современного мира» была смелая статья г-на Алексинского «Экономические итоги антисемитизма в России», где очень убедительно дается понятие о том ущербе, которым оборачивается наше российское «жидоедство».
— А что вы думаете по поводу смертной казни? — неожиданно спросил Сергей, рассматривая книги на полках книжного шкафа, где помимо всего прочего был труд Гернета о смертной казни.
— Хороший вопрос, рад, что вас волнует мое мнение. Как юрист и вообще образованный человек, я, конечно же, не могу быть ее сторонником, более того, понимая закономерности развития права, скажу, что к концу нынешнего столетия смертной казни не будет ни в одном цивилизованном государстве. В наше время именно Россия является той державой, где этот вопрос стоит особенно волнующе. Во Франции обычного убийцу ждет гильотина, в Северо-Американском штате Нью-Йорк — электрический стул, в Российской Империи же — лишение прав состояния и ссылка в каторжные работы. Получается, что наше Уложение о наказаниях смотрит на убийцу с большим милосердием, чем Уголовный кодекс республиканского государства. Однако достаточно ввести военное положение, как вешают невинного человека.
— А что бы вы предприняли, стань вы министром юстиции? — спросил Сергей с некоторым сарказмом.
— О, вы угадываете полет моей мысли, признаюсь, что не отказался бы от министерского кресла, да только не светит оно простому присяжному поверенному при существующих порядках.
* * *
В то время, когда Сергей вел столь важные беседы с господином Шкляевым, Ольга знакомилась с губернским городом в обществе Антона и Людмилы. Двадцатилетняя барышня из Санкт-Петербурга сразу подружилась со своей сверстницей, не слишком давно познавшей все прелести супружеской жизни. Замуж Людмила вышла по любви, понимая, в отличие от своего отца, что сословная принадлежность господина Березовского сама по себе не является сколько-нибудь серьезным достоинством. Три года назад к Людмиле сватался сын лесопромышленника Лаптева, и отец долго размышлял о том, пристало ли православной становиться женой старовера. «Как хорошо, что он оказался из раскольников, — говорила она Ольге, — а то выдали бы меня за нелюбимого, ведь богат страшно этот купец Лаптев».
В Ушаковском парке было несколько достопримечательностей. Во-первых — Воскресенский кафедральный собор, весьма внушительное здание по уфимским меркам. Во-вторых — часовня, построенная на месте убийства губернатора Богдановича. Электротеатр «Юлдуз» и площадка для игры в лаун-теннис появились в последние годы.
— Какой тихий и спокойный ваш город, — делилась впечатлениями Ольга. — А виды какие открываются, в столице такого не увидишь, — восхищалась она пространствами, открывающимися с Воскресенской у епархиального управления.
Антон рассказал Ольге о полете на Фармане.
— С высоты обозрение пространства намного восхитительнее, я полагаю, каждому понравилось бы смотреть на землю с высоты птичьего полета.
— Конечно! — согласилась Ольга. — Два года назад я страшно завидовала княгине Шаховской, пожалуй, она самая смелая женщина нашего времени. В Германии, кстати, любой желающий может подняться в воздух на Цеппелине.
Антон указал Ольге на холм вдали, где находилась Чесноковка.
— Самое известное селение нашей губернии, о нем упоминал Пушкин в своей «Истории Пугачевского бунта».
Ольга восприняла Антона как смышленого по меркам своих лет подростка, но она ни в коей степени не догадывалась о том, как воспринял ее этот смышленый подросток. К шестнадцати годам у него вполне пробудилась половая чувственность, он уже пережил несколько мимолетных юношеских влюбленностей и прекрасно понимал, что пришла пора плотского познания женщины. Двадцатилетняя красавица вызвала у Антона гораздо большую вспышку желания, чем его ровесницы. Он, конечно же, знал, что смотреть с вожделением на невесту старшего брата — это страшный грех, что за это его осудили бы не только глубоко верующие. Но чем больше он об этом думал, тем сильнее желал Ольгу.
* * *
Князь Кугушев, с которым Березовский решил познакомить Сергея и Ольгу, сам навестил Павла Андреевича. В последние годы он больше времени проводил в городе, где имел дом на Александровской.
Ольге, правда, было немного жаль, что не пришлось побывать в княжеском имении. Особенно ее заинтересовало разведение йоркширских поросят, ведь она никогда до этого не слышала, чтобы князь занимался свиноводством. Сергей с удовольствием рассказывал Вячеславу Александровичу о современной жизни в столице, да и о политике высказывался смело, зная о либеральных настроениях князя.
— Неудачно начался для России этот год, когда первым должностным лицом империи стал дряхлый старик Горемыкин, — рассуждал Сергей.
— Конечно, этому старику нечего делать в политике, — поддержал его Березовский, — спрашивается, чем был плох Коковцев, ну чем был плох Коковцев! Князь любил беседы на политические темы и был приятно удивлен тем, что двадцатилетняя барышня не скучала в его обществе, проявляя любопытство ко всему, даже к политическим взглядам провинциалов.
— А департаменту полиции имеет смысл брать на тайную службу таких барышень, — пошутил Кугушев.
Дальше разговоры пошли о событиях губернского масштаба, таких, как рабочие волнения на Миньярском заводе, присвоение губернатору Башилову чина тайного советника, избрание нового предводителя дворянства. О самой Уфимской губернии Ольга узнала некоторые любопытные факты. Например, о черемисах-язычниках, которых насчитывалось более ста тысяч. Чураевская волость Бирского уезда населена почти сплошь язычниками, даже старшина и писарь, по словам князя, оказывались язычники. В Уфимском же уезде выделялась Базилевская волость, населенная немцами-колонистами, купившими землю у помещика Базилева десять лет назад. Вообще Уфимская губерния являлась своего рода этнографической лабораторией, что вызывало восхищение у Вячеслава Александровича Кугушева.
* * *
Вечер обернулся для Ольги совершенно неожиданными событиями. Сергей, проводив ее домой, отправился вновь к Березовскому для какой-то приватной беседы. В доме оказался только Антон, который сам, по-видимому, не ожидал, что останется с Ольгой наедине. Потеряв голову, шестнадцатилетний гимназист бросился к Ольге. В первое мгновение она восприняла поведение Антона как какое-то дурацкое баловство. Когда же он начал целовать ей шею и руки, то оттолкнула его.
— О Боже, что ты вытворяешь, безумец! — восклицала она. — Со дня на день я стану женой твоего брата.
Антон, естественно, не внимал ее словам. Перепуганная Ольга из последних сил вырывалась, и тут же в комнату вошел Сергей, лицо его перекосилось от гнева:
— До какого же бесстыдства можно дойти в наше время! O tempora, o mores! Я, по-видимому, был глуп, полагая, что современная столичная барышня являет образец благочестия! А вот ты, братишка, — обратился он к Антону, — свое получишь!
Неожиданно Антон бросился в свою комнату, вернулся с револьвером.
— Не подходи близко, он заряжен, — предупредил Антон Сергея.
— Ах вот как, да ты что же, хочешь родного брата пристрелить?!
У Ольги началась истерика.
— Да вы что, с ума посходили оба! — кричала она сама не своя.
Сергей, изловчившись, бросился на Антона и стал вырывать из его рук револьвер. Ольга выскочила на улицу и побежала по Большой Казанской вниз, к Троицкой площади, где находилось управление первого полицейского участка. Но было поздно, потому что раздался выстрел. Когда в квартиру зашли двое городовых, они обнаружили бездыханное тело Антона, и Сергей был тотчас арестован как убийца.
* * *
Шкляев не мог и подозревать, что его первым подзащитным окажется Сергей Степанов, с которым он совсем недавно имел приятельскую беседу. Да и совершенное им преступление нельзя было назвать типичным, во всяком случае, для местного края, население которого, впрочем, не являлось слишком богобоязненным. В прошлом году, например, в Уфимской губернии был убит 301 человек, из них в Уфе 22. Уфимским Окружным судом было осуждено 111 убийц — 65 православных и 56 магометан, среди преступников была одна женщина. Шкляев знал обо всем этом, но с братоубийством подобного рода он еще не сталкивался. С одной стороны, молодого адвоката ужаснула эта трагедия, но с другой он был рад получить такое серьезное дело, так как его честолюбие было бы удовлетворено в полной мере в случае успеха.
Уложение о наказаниях уголовных и исправительных состоит из 12 разделов и включает 1711 статей. Преступлениям против жизни, здравия, свободы и чести частных лиц посвящен раздел десятый, о смертоубийствах говорится в статьях 1449 — 1471. Статья 1451 предусматривает лишение всех прав состояния и ссылку в каторжные работы для виновных в убийстве жены, мужа, сына, дочери, бабки, внука, вообще родственников по прямой линии, а также родного брата, сестры, дяди, тети. Статья 1470 говорит о том, кто случайно и без всякого намерения причинит смерть, тот не подвергается за это наказанию. Представляет любопытство также статья 1467 — кто при необходимой личной обороне превзойдет положенные пределы и без нужды после уже отвращенной грозной опасности нанесет нападавшему смерть, тот заключается в тюрьму от 4-х до 8 месяцев или подвергается аресту от 3-х до 7 месяцев. Вот и попробуй разберись в российских законах, — рассуждал про себя Шкляев, если принцип «Dura lex, sed lex» заменен у нас поговоркой «закон, что дышло». Главная задача — убедить присяжных в том, что выстрел из револьвера, оборвавший жизнь шестнадцатилетнего юноши, был роковой случайностью, и никакого злодейского умысла у Сергея Степанова быть не могло.
Суд состоялся скоро, так что в тюремном замке Сергею пришлось провести не более двух месяцев. О том, что Шкляев был лично знаком со своим подзащитным, никто из членов суда и присяжных не догадывался. Сторону обвинения представлял товарищ прокурора Сергей Анатольевич Римский-Корсаков. Заседание началось в два часа пополудни. Судебный пристав проверил состав присяжных заседателей, секретарь предоставил председателю суда нужные бумаги, затем присяжным разъяснили их права и обязанности. После всех формальных процедур председатель начал опрос подсудимого.
— Ваше имя?
— Сергей Михайлович Степанов.
— Возраст?
— Двадцать четыре года.
— Сословие?
— Отношусь к лицам разных чинов и званий.
— Вероисповедание?
— Православный.
— Место рождения и постоянного жительства?
— Родился в Уфе, последние несколько лет живу в столице, в мае сего года приехал в родной город.
— Род занятий?
— Инженер-электротехник.
— Под судом и следствием когда-нибудь находились?
— До сего момента никогда.
Зачитав обвинение, председатель спросил подсудимого, признает ли он себя виновным.
— Признаю, только все произошло помимо моей воли.
Затем наступил черед выступать свидетелю, которым являлась мещанка города Санкт-Петербург Васильева Ольга.
Товарищ прокурор говорил вяло, монотонно, без всякого пафоса, ссылаясь на ту статью Уложения о наказаниях, по которой Сергею грозила бессрочная каторга. По его убеждению подсудимый вполне сознательно убил своего брата из-за ревности. Шкляев находился в не меньшем психологическом напряжении, чем его подзащитный. Слушая товарища прокурора, он пытался убедить себя в том, что Римский-Корсаков не производит никакого воздействия на чувства присяжных заседателей, предоставляя тем самым эту возможность ему. «Чем я, один из 19 присяжных поверенных Уфимского окружного суда, один из 10 тысяч присяжных поверенных России, хуже Карабчевского?» — спрашивал он себя.
И вот наконец настал момент выйти в центр зала суда и произнести свою речь.
— Господа присяжные заседатели! — начал он точно так же, как и любой присяжный поверенный на Руси. — Мы все потрясены той трагедией, что произошла в нашем городе два месяца назад. Со времен Каина и Авеля братоубийство считается самым ужасным преступлением против законов божьих и человеческих. Однако наиглавнейший вопрос в том, следует ли наказывать вольного или невольного злодея слишком сурово. Подсудимый убил родного брата. С этим фактом не поспоришь, но можно ли с позиции здравого смысла утверждать, что это смертоубийство было совершено умышленно, с заранее обдуманным намерением? Конечно же, нет. Также ни один здравомыслящий человек, знакомый с делом, не будет отрицать того обстоятельства, что подсудимый находился в состоянии сильного душевного раздражения в тот момент, когда он произвел роковой выстрел. Мы все понимаем причины этого душевного раздражения. Сначала был гнев, безумный гнев. «Ira furor brevis est», — говорили древние, но следует понимать и то, что гнев этот был оправданным — брат покусился на невесту самым бесстыдным образом. Нет, я не хочу осуждать того, кого уже нет в живых. «De mortuis aut bene aut nihil». Я только пытаюсь проникнуть в психологическое состояние своего подзащитного. Когда же он увидел поставленный на него револьвер, то гнев перемешался со страхом, причем страх был также безумным и оправданным, ведь в тот момент возникла серьезная угроза для его жизни. Действиями молодого человека, скорее всего, руководил не разум, а животный инстинкт самосохранения, и пуля, пробившая сердце шестнадцатилетнего юноши, была выпущена по роковой случайности. Господа присяжные заседатели, уважаемые члены суда, я позволю себе напомнить также о том, что в этом году мы отмечаем пятидесятилетие судебной реформы. Полвека в России существует цивилизованное судопроизводство. Мне очень хочется надеяться, что приговор, который будет вынесен сегодня, будет соответствовать духу этой великой реформы, и никто не усомнится в том, что в наших судах царствуют свобода и милость.
На следующий день Леонида Ивановича Шкляева поздравляли с блестящим успехом первого дела, в котором он выступал в качестве присяжного поверенного. Сергей Степанов был оправдан и освобожден в зале суда. Молодой адвокат был счастлив и мечтал стать знаменитым на всю Россию, подобно Карабчевскому. При этом он заверял всех в торжестве справедливости, в своем призвании приходить людям на помощь, когда с ними происходит несчастье. Кто-то воспринимал его слова как искреннее проявление человеколюбия, кто-то завидовал его будущей карьере и славе.
А тем временем в Сараево раздался другой выстрел, оборвавший жизнь не только конкретного человека, но и той эпохи, которую французы назвали la belle époque — прекрасной эпохой.
Автор: Александр Барановский
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.