Оставшееся до обеда время она провела в странном состоянии. Складывала вещи в чемоданы, не думая о том, что берёт, что оставляет. Руки двигались сами по себе, словно принадлежали другому человеку. Разум же работал на двух уровнях.
Поверхностный слой сознания констатировал факты: нужно взять документы, не забыть фотографии мамы. А глубинные структуры психики пытались переработать травму, встроить её в существующую картину мира.
Самым болезненным оказалось не предательство мужа — в глубине души она всегда чувствовала его эмоциональную холодность. Больнее всего было осознание собственной слепоты. Четырнадцать лет жизни с человеком, и она так и не разглядела в нём способности к подобной жестокости. Что это говорило о ней самой? О её умении понимать людей? О праве считать себя зрелой, опытной женщиной?
В половине второго у подъезда остановилась машина. Из неё вышла девушка — нет, женщина, хотя выглядела она как карикатура на юность. Крашеные волосы цвета искусственного золота, губы, увеличенные до неестественных размеров, тело, утянутое в обтягивающую одежду известных брендов. На руках — младенец в розовом комбинезоне.
Светлана наблюдала из окна, как Анжелика идёт к подъезду. Походка у неё была особенная — не просто уверенная, а демонстративная, театральная. Каждый шаг кричал: смотрите на меня, я молода, я красива, я победила.
Звонок в дверь прозвучал, как погребальный колокол.
— А вы, значит, та самая Светлана? — Анжелика окинула её оценивающим взглядом. — Пожилая уже?
— А я — Анжелика. И это Максимка, сын Игоря.
Малыш действительно был красив — светловолосый, с большими глазами, похожими на… Странно, на Игоря он совсем не был похож. Мысль мелькнула и исчезла: слишком многое требовало внимания.
— Он говорит, вы бесплодная, — продолжала Анжелика с клинической бесцеремонностью. — Не смогли дать ему ребёнка за столько лет. Понимаю, обидно, но такова жизнь.
Психика человека удивительно пластична. То, что вчера показалось бы чудовищным оскорблением, сегодня воспринималось как констатация факта. Светлана изучала Анжелику с отстранённым любопытством антрополога, наблюдающего представителей иного племени.
— Можно войти? — Анжелика уже переступила порог, не дожидаясь ответа. — Хочу посмотреть, что тут менять придётся. Игорь говорит, у вас вкуса нет.
Она прошла по квартире хозяйским шагом, комментируя обстановку:
— Мебель старомодная. Обои мрачные. А это что — ваши фотографии? Скучные какие.
Малыш начал плакать, и Анжелика, не прерывая осмотра, сунула ему в рот пустышку.
— Тише, Максимка, мы дома. Смотри, это та тётя, которая папу от нас прятала. Но больше прятать не будет.
Эта фраза, адресованная восьмимесячному ребёнку, содержала такую концентрацию цинизма, что Светлана почувствовала физическую тошноту. Анжелика не просто завоёвывала территорию — она переписывала историю, создавая новый нарратив, где Светлана становилась злодейкой, а сама Анжелика — жертвой.
— У меня есть то, чего у тебя не будет никогда, — сказала она, останавливаясь перед зеркалом в прихожей. — Молодость и сын.
В этот момент дверь открылась, и в квартиру вошла соседка — тётя Клава, пожилая женщина, с которой они здоровались пятнадцать лет.
— Света, а это кто? — спросила она с нескрываемым любопытством.
— Бесплодная корова! — неожиданно взвизгнула Анжелика и плюнула Светлане прямо в лицо. — Освободила место для настоящей женщины!
Плевок был холодным, липким, унизительным. Но самое страшное было не в физическом отвращении, а в реакции тёти Клавы. Пожилая женщина, видевшая в Светлане добрую соседку полтора десятилетия, поспешно отвернулась и скрылась в своей квартире.
Звук захлопнувшейся двери прозвучал как последний гвоздь в гроб прежней жизни.
— Старых кляч пора на покой отправлять, — добавила Анжелика, любуясь своим отражением. — У молодых своя жизнь.
Светлана вытерла лицо рукавом и поняла — ниже уже некуда.
Когда человек падает в пропасть, наступает момент, когда он касается самого дна. И странное дело: в этой точке максимального унижения рождается не надежда — надежда ещё недоступна, — а упрямая решимость не умереть.
— Я соберу остальные вещи завтра, — сказала она тихо.
— Да не торопитесь, — великодушно разрешила Анжелика. — У нас пока только самое необходимое. Завтра грузчики привезут мою мебель, тогда уж точно места не останется.
Светлана взяла два чемодана и направилась к выходу. На пороге оглянулась.
Анжелика уже переставляла вазу с её любимыми белыми розами. Малыш сидел в детском кресле посреди гостиной, а из спальни доносился голос Игоря — он что-то объяснял по телефону, вероятно, новому юристу.
Домом это место больше не было. Оно стало чужой территорией, где она — нежелательный элемент, пережиток прошлого, от которого нужно избавиться как можно скорее.
Выйдя на улицу, Светлана вдруг остановилась. Куда идти? К маме? Но как объяснить семидесятичетырёхлетней женщине весь ужас произошедшего? Как рассказать о том, что дочь, которой она гордилась, оказалась никому не нужной неудачницей?
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера:
«Светлана Дмитриевна, это Алёна из лаборатории. Мы все в курсе ситуации. Если нужна помощь — звоните. Мы с вами».
И тут впервые за сутки на глаза навернулись слёзы. Не от боли — от неожиданной благодарности. Оказывается, не все люди готовы отвернуться при виде чужого несчастья. Есть те, кто протягивает руку помощи даже тогда, когда это им может быть невыгодно.
Светлана набрала номер такси и назвала адрес матери. В машине, глядя на мелькающие за окном дома, она думала о странных законах человеческой природы. Как легко рушится то, что строилось годами. Как быстро любовь превращается в ненависть. И как важно — в минуты полного краха — помнить: даже на самом дне есть те, кто готов подать руку помощи.
Водитель такси, молодой парень с добрыми глазами, помог донести чемоданы до подъезда.
— Всё будет хорошо, — сказал он неожиданно. — У меня мать тоже через развод прошла. Трудно было, но справилась.
Эти простые слова почему-то согрели сильнее любых утешений близких. Иногда сочувствие незнакомца оказывается целительнее, чем жалость родных.
Поднимаясь по лестнице к маминой квартире, Светлана вдруг поняла: самое страшное позади. Дальше может быть только лучше. Потому что хуже уже невозможно.
Лидия Васильевна встретила дочь без расспросов. Мудрость семи прожитых десятилетий научила её различать тонкие оттенки человеческого горя — от поверхностных царапин житейских неурядиц до глубоких, невидимых ран, способных изменить саму сущность личности.
Одного взгляда на Светлану оказалось достаточно, чтобы понять: перед ней стоит женщина, прошедшая через внутреннюю катастрофу.
— Проходи, дочка, — сказала она просто, отступая в сторону. — Чай уже готов.
В этих словах заключалась целая философия материнской любви — не навязывать объяснений, не торопить с откровениями, просто быть рядом, создавая пространство безусловного принятия.
Светлана опустилась на знакомый диван, на котором провела детство и юность, и почувствовала, как напряжение последних дней начинает медленно отступать.
— Игорь бросил меня, — сказала она. Эти слова прозвучали странно просто, почти буднично. — У него другая женщина. И ребёнок.
Лидия Васильевна кивнула, словно получила подтверждение давно сформировавшейся догадки.
— Я всегда чувствовала в этом человеке что-то неправильное, — призналась она, наливая дочери чай в старую фарфоровую чашку. — Не злобу, не подлость. Хуже. Пустоту. Он как будто играл роль порядочного мужчины, но никогда им не был.
Психологическая интуиция матери оказалась точнее аналитических способностей дочери. Светлана думала о том, как часто женщины, ослеплённые иллюзиями, игнорируют сигналы, которые улавливает более зрелая интуиция.
Может быть, любовь — это форма временного помрачения рассудка, необходимая для продолжения рода, но разрушительная для индивидуального благополучия?
— Он отобрал у меня компанию, — продолжила Светлана. — Заблокировал счета, отстранил от должности. Я осталась без средств к существованию.
— У женщины должна быть своя крепость, — тихо сказала Лидия Васильевна с той убеждённостью, которая приходит только с возрастом. — Недоступная для предателей.
Она сделала паузу, посмотрела на дочь и добавила:
— Твой отец погиб в Афганистане, когда тебе было три года. Я осталась одна — без профессии, без связей. Но знаешь, что меня спасло?
Она встала, подошла к старому секретеру и достала пожелтевшую фотографию: молодой мужчина в военной форме, с открытым, честным лицом.
— Он тоже сражался с фашистами, — сказала мать, бережно касаясь пальцем снимка.
— Только его враги носили другую форму. Но суть была та же — борьба добра со злом.
Лидия Васильевна на мгновение задумалась, глядя на пожелтевшую фотографию.
— И знаешь, что он мне сказал в последнем письме? — тихо добавила она. — «Лида, если со мной что-то случится, помни: справедливость всегда побеждает. Просто иногда ей нужно время».
В этих словах, переданных через десятилетия, заключалась квинтэссенция человеческой веры в конечное торжество правды. Светлана почувствовала, как внутри зарождается нечто новое — не надежда ещё, но предчувствие сопротивления, едва уловимое, но живое.
Утром позвонила Алёна. Голос лаборантки дрожал от волнения:
— Светлана Дмитриевна, к нам вчера приходили какие-то люди. Требовали выдать формулы ваших разработок. Сказали, что по решению управления всё переходит к новому руководству.
— И что вы сделали? — спросила Светлана.
— А что мы могли? Сказали, что формулы хранятся в вашем личном сейфе, а пароли знаете только вы. Они злились, угрожали увольнением, но мы стоим на своём.
Эта новость стала первым лучом света в чернильной тьме предательства. Оказывается, есть люди, готовые рискнуть материальным благополучием ради верности и справедливости. В эпоху всеобщего цинизма существование таких людей казалось почти чудом.
— Алёна, я найду способ защитить вас, — пообещала Светлана. — Нужно только время.
— Мы с вами, Светлана Дмитриевна, — ответила девушка. — Всегда были и будем. У нас тут совещание было — все лаборанты, технологи. Единогласно решили: пока вы не вернётесь, никому ничего не выдаём.
После разговора Светлана долго сидела у окна, размышляя о природе человеческой лояльности. Что заставляет людей с небольшой зарплатой рисковать ради защиты чужих интересов? Может быть, в человеческой психике действительно заложена врождённая потребность справедливости, иногда сильнее инстинкта самосохранения.
К обеду мать вернулась с прогулки, неся букет белых роз.
— От твоих сотрудников, — объяснила она. — Молодая девушка принесла. Сказала: «Передайте Светлане Дмитриевне, мы помним, какие цветы она любит».
Эти розы стали символом того, что прошлая жизнь не исчезла бесследно. В сердцах людей остались воспоминания о доброте, профессионализме, человечности. А эти воспоминания — тоже капитал, который нельзя заблокировать корпоративным решением.
— Мам, мне нужен адвокат, — сказала Светлана. — Хороший адвокат.
— Роман Борисович Правдин, — не задумавшись, ответила Лидия Васильевна. — Помогал нашей соседке с наследством.
Говорят, честный человек. А в наше время это редкость.
продолжение