Арсений Петрович Ветров сидел в своём университетском кабинете, заваленном книгами, стопками исписанных формулами листов и чашками с остатками давно остывшего чая. За окном медленно спускался вечер, окрашивая небо над городом Вербицком в сиреневые и оранжевые тона, но профессор не замечал заката. Его взгляд был прикован к экрану ноутбука, где в окне сложного математического редактора пульсировало незавершённое уравнение. Последний член. Он чувствовал его, этот член, как музыкант чувствует недостающий аккорд в знакомой мелодии. Ещё немного, и он, возможно, завершит свою работу — «Единую теорию полей с учётом квантовых флуктуаций в многомерном пространстве-времени», или, как он про себя называл, «Уравнение Ветрова». Работа всей жизни.
Он потянулся к кружке, желая сделать глоток чая, но забыл, что она пуста. Его локоть задел край стопки бумаг — черновиков, присланных на рецензию. Стопка закачалась, словно в замедленной съёмке, и медленно, неотвратимо поползла к краю стола. Арсений Петрович метнулся, чтобы поймать её, но его нога запуталась в проводе удлинителя. Он споткнулся, рука промахнулась, и вся стопка, с тихим шелестом, подобным вздоху, рассыпалась по полу, смешавшись с пылью и случайно упавшей с другого края стола зажигалкой.
— Чёрт! — вырвалось у него, редкое для него ругательство.
Он опустился на корточки и стал собирать листы. И тут его взгляд упал на лист, выпавший из его собственной папки с набросками к «Уравнению». На нём, аккурат поверх сложного интеграла, расплывалось свежее, круглое, бурое пятно. Кофе. Он не пил кофе сегодня. Но на столе стояла кружка, оставленная утром его аспиранткой, Мариной. И она, конечно, стояла именно там, где её нельзя было ставить, а он, конечно, именно в неё и ткнул пальцем, разбирая бумаги.
Профессор закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Закон Мерфи. «Всё, что может пойти не так, пойдёт не так». Он, учёный, всегда относился к этому скептически, как к забавному наблюдению, лишённому научной строгости. Но в его собственной жизни этот «закон» проявлялся с упрямой, почти злорадной последовательностью. Ключевая дискета (да, он ещё пользовался дискетами для самых важных архивов) терялась за день до конференции. Единственный экземпляр редкой монографии на немецком пропадал из библиотеки именно тогда, когда он ссылался на неё в статье. Да что там, даже бутерброд падал маслом вниз с пугающей статистической вероятностью, приближающейся к восьмидесяти процентам, а не к ожидаемым пятидесяти.
В дверь постучали.
— Войдите.
В кабинет впорхнула Марина Соколова, его аспирантка. Девушка с живыми карими глазами и вечной улыбкой на лице. В руках она держала папку и две банки газировки.
— Профессор, я принесла расчёты по симуляции для вашей статьи в «Физическое обозрение»… Ой, — она замерла, увидев хаос на полу. — Опять?
— Опять, — мрачно подтвердил Арсений Петрович, поднимаясь с ещё одним листом в руках. — Кофе. На ключевом выводе.
Марина поставила банки на единственный свободный угол стола и принялась помогать собирать бумаги.
— Знаете, а ведь это не просто случайность, — сказала она, сортируя листы. — Это система. Закон подлости. Он действует эффективнее, чем закон всемирного тяготения. Яблоко упадёт на голову Ньютону, но только если он в этот момент будет в новой шляпе, которую только что купил. И упадёт оно не просто так, а так, чтобы оставить несмываемое пятно.
— Марина, пожалуйста, не надо этой псевдонаучной мистики, — проворчал Ветров, садясь в кресло. — Есть теория вероятностей. Есть теория хаоса. Есть человеческий фактор и неорганизованность. Всё объяснимо.
— Объяснимо-то объяснимо, — возразила Марина, вручая ему спасённые листы. — Но предсказать вы это не можете. Ваши уравнения описывают поведение элементарных частиц вблизи сингулярности, но не могут предсказать, в какой день сломается принтер, когда вам срочно нужно распечатать доклад. А Закон подлости — может. Вернее, он не предсказывает, он устраивает. Он — активный игрок.
Арсений Петрович скептически хмыкнул. Но мысль засела. А что, если попробовать? Не как всерьёз, конечно, а как интеллектуальное упражнение. Смоделировать этот самый «закон подлости» как некий внешний фактор, вносящий контр-интуитивные возмущения в упорядоченную систему. Почти как тёмная энергия, но на бытовом уровне.
— Ладно, — неожиданно для себя сказал он. — Допустим, я возьмусь за эту задачу. Как формализовать «подлость»? Какие у неё параметры?
Марина загорелась.
— О! Во-первых, она всегда максимально некстати. То есть её воздействие обратно пропорционально желаемой вероятности благоприятного исхода. Чем важнее событие, тем сильнее эффект. Во-вторых, она любит каскадные эффекты — одно маленькое неудобство тянет за собой цепь других. В-третьих, она имеет свойство накапливаться в «узких местах» — там, где система и так напряжена. Ваша защита диссертации, перегруженный транспортом перекрёсток, последний экземпляр товара со скидкой…
Они проговорили до позднего вечера. Арсений Петрович, сначала из вежливости, а потом и с азартом, начал строить математическую модель. Он вводил переменные: «уровень значимости события» (S), «степень подготовленности субъекта» (P), «наличие резервных вариантов» (R). И некую константу «K» — коэффициент подлости среды. Уравнения получались нелинейными, причудливыми, но… они начинали описывать его собственные злоключения с пугающей точностью.
Интрига началась, когда он применил эту шуточную модель к своим текущим исследованиям. Он как раз работал над сложным экспериментом с лазерным интерферометром, пытаясь зафиксировать гипотетические гравитационные волны от искусственного источника. Эксперимент был тонким, зависящим от тысяч факторов. И его модель «подлости» выдала тревожный прогноз: вероятность сбоя в самый ключевой момент замера стремится не к какому-то малому числу, а к 0.87. То есть почти гарантированно.
— Чушь, — сказал он себе. — Совпадение.
День эксперимента настал. Всё было подготовлено безупречно. Лаборатория сияла чистотой, приборы были откалиброваны, команда студентов на подхвате. Арсений Петрович, несмотря на внутренний скепсис, на всякий случай проверил резервный блок питания и запасные фотоэлементы. Всё было в порядке.
Эксперимент начался в полдень. Первые часы всё шло по плану. Данные поступали, графики строились. И вот, в момент начала самого важного, часового цикла измерений, когда в лаборатории воцарилась напряжённая тишина, раздался звук. Нет, не грохот. Тихий, противный шипящий звук. Из-под потолка. Все подняли головы. С потолочной плитки прямо над главным оптическим столом начала сочиться вода. Маленькой, но упорной струйкой. Прямо на интерферометр.
— Не может быть! — вскрикнул лаборант. — Мы же проверяли все коммуникации на этом этаже!
Началась суматоха. Воду пытались подставить ёмкостью, стол откатить. Но было уже поздно — капли попали на критически важную линзу. Эксперимент был сорван. Выяснилось, что прямо над их лабораторией находилась заброшенная душевая кафедры физкультуры, которую не использовали годами. И именно сегодня, впервые за пять лет, сантехники, ремонтируя соседний трубопровод, случайно задели старую задвижку, и она дала течь.
Вероятность? Стремящаяся к нулю. Но модель Арсения Петровича давала коэффициент 0.85 для «внешнего вмешательства жидкостного характера». Он стоял посреди влажного хаоса и чувствовал не злость, а леденящий ужас. Его шуточная модель сработала. Сработала с пугающей точностью.
С этого момента он погрузился в тему всерьёз. Он стал собирать данные: свои неудачи, неудачи коллег, истории из жизни, даже анекдоты. Он анализировал их, пытаясь вывести алгоритм. И обнаружил ужасную вещь: «Закон подлости» не просто существовал как статистическая аномалия. Он вёл себя как разумный агент. Он обходил подготовленные защиты, он использовал самые неожиданные каналы воздействия, он словно «знал», что важно, а что нет. Его модель, дополненная новыми данными, стала напоминать не уравнение, а… нейросеть. Сложную, самообучающуюся систему, встроенную в саму ткань реальности и настроенную на генерацию максимально неудобных, но не катастрофических исходов.
Мысль была чудовищной. Это бросало вызов всему, во что он верил. Наука предполагала объективную, пусть и вероятностную, реальность. А тут получалось, что реальность была… злорадной.
Он поделился своими наработками только с Мариной. Та слушала, широко раскрыв глаза.
— Профессор, вы либо гений, либо вам пора в отпуск, — наконец сказала она. — Но если это правда… то что это? Бог-трикстер? Матрица с чувством юмора? Космический буффон?
— Не знаю, — честно признался Арсений Петрович. — Но я начинаю думать, что это не внешняя сила. Это… свойство самой сложности. Когда система — будь то мой эксперимент, городская инфраструктура или жизнь человека — становится слишком сложной, в ней неизбежно возникают точки «максимальной хрупкости». И случайность не равномерно распределяется по ним. Она… притягивается к ним. Как гравитация притягивает массу. Только «массой» здесь выступает важность события для наблюдателя. Мы сами создаём эти точки притяжения своими ожиданиями, страхами, придаваемой значимостью.
— То есть, чем больше мы хотим, чтобы что-то прошло гладко, тем выше вероятность, что оно пойдёт наперекосяк?
— В общем, да. Но не из-за мистики. Из-за… резонанса. Резонанса между нашей собственной, субъективной «кривизной» пространства ожиданий и объективным полем случайностей. Моя модель, по сути, научилась вычислять этот резонанс.
Они замолчали, осознавая масштаб открытия. Это было не открытие новой частицы. Это было открытие нового принципа организации хаоса. Принципа, который объяснял, почему в жизни так часто побеждает абсурд.
Но главный тест ждал впереди. Через месяц должна была состояться международная конференция в столице, где Арсений Петрович должен был представить финальную версию своего «Уравнения Ветрова». Это был шанс всей жизни — признание, гранты, возможность продолжить исследования. И его модель «подлости» выдала прогноз с вероятностью неудачи 0.96. Почти стопроцентный гарант катастрофы.
Он мог отменить выступление. Но это было бы поражением. Поражением перед собственным открытием. И тогда его осенило. Если «закон» работает на резонансе с его ожиданиями катастрофы, что, если изменить сами ожидания? Не бороться с подлостью, а… пригласить её на танец? Заранее принять самый абсурдный, самый нелепый сценарий провала. Сделать его частью плана.
Он рассказал свой план Марине. Та сначала опешила, потом расхохоталась.
— Вы хотите обмануть саму реальность, подсунув ей фальшивую мишень?
— Не обмануть. Перенаправить фокус. Создать контр-резонанс.
Они вдвоём разработали «План Бета» — детальный, до абсурдности продуманный сценарий тотального провала. В нём было всё: сломавшийся проектор в самый ответственный момент, отключение электричества во всём зале, внезапная аллергия у главного оппонента, набег тараканов из вентиляции. Они не просто предусмотрели это — они мысленно «приняли» это как неизбежное. Арсений Петрович даже написал запасной доклад на салфетках, как в голливудском фильме, и положил их в карман.
День конференции настал. Зал был полон знаменитых физиков со всего мира. Арсений Петрович вышел на трибуну, и в этот момент… ничего не случилось. Проектор работал. Свет горел. Оппонент смотрел на него с вежливым интересом. Тараканы не появились.
Он начал доклад. Голос сначала дрожал, но потом, осознавая, что «закон» молчит, он обрёл уверенность. Он рассказывал о своей единой теории, и она звучала ясно, элегантно и убедительно. Он показывал слайды, и они переключались вовремя. Он подошёл к кульминации — представлению итогового уравнения. И тут… погас свет. Не во всём зале. Только над его трибуной. В наступившей тишине раздался сдавленный смешок.
Вот оно, подумал Арсений Петрович с странным спокойствием. Но вместо паники он почувствовал… благодарность. «Закон» всё-таки явился, но он был вынужден довольствоваться сущей мелочью, бутафорской неудачей, потому что все серьёзные каналы были заблокированы их «принятием» провала.
— Коллеги, — громко сказал он в темноту, — прошу прощения за этот мелкий технический каприз реальности. Но, как известно, уравнения не зависят от освещённости.
Он достал из кармана маленький, но мощный фонарик, который Марина заботливо положила ему в портфель «на всякий случай», осветил им последний слайд и закончил презентацию. Аплодисменты были ошеломляющими. Свет, конечно, включили через минуту. Выяснилось, что перегорел один предохранитель в цепи точечного светильника — событие с ничтожной вероятностью, но, видимо, максимально доступное «закону» в этих условиях.
После триумфа, уже дома, он обсуждал это с Мариной.
— Мы не победили его, — сказал он. — Мы просто… договорились. Мы перестали бояться худшего, и ему нечем стало нам угрожать. Оно питается нашим страхом провала, нашей сверхзначимостью события. А мы снизили значимость до уровня фарса.
— Так что же это такое? — спросила Марина.
— Я думаю, это не закон, — ответил Арсений Петрович, глядя на звёздное небо за окном. — Это… обратная связь. Вселенная, состоящая из бесчисленных сложных систем, отражает нашу собственную внутреннюю сложность, наши противоречия и страхи. Чем больше мы хотим контроля, тем больше получаем хаоса. Не потому, что мир зол. А потому, что мы сами вносим в него это «зло» своими попытками всё выпрямить по линейке. Самая надёжная стратегия — не строить непробиваемые стены, а научиться танцевать под дождём, который всегда идёт не вовремя. И иногда даже прихватить с собой зонтик, но не расстраиваться, если он вывернется наизнанку. Потому что мокрым можно быть и счастливым.
Он дописал свою статью. Но теперь это была не только «Единая теория полей». Это была теория, которая включала в себя «коэффициент человеческой иронии» как фундаментальную константу, влияющую на наблюдаемую реальность на макроуровне. Статью приняли в ведущий журнал, назвав провокационной и гениальной. А Арсений Петрович наконец-то обрёл не только научное признание, но и душевный покой. Он понял, что настоящая гармония с миром наступает не тогда, когда всё идёт по плану, а тогда, когда ты перестаёшь бояться, что план развалится. И в этой новой, более гибкой и ироничной картине мира, он чувствовал себя как дома. И даже кофе теперь проливался гораздо реже. А если и проливался, то уже не на важные документы, а просто на стол, который легко вытереть. И в этом была своя, маленькая, но важная победа.