Первым делом, разумеется, состоялся развод. Пошла Марина в суд, с документами. Сидит там на скамеечке, а рядом граждане с разными претензиями — то сосед к соседу, то товарищ к товарищу. Чувствует себя, как на базаре, только вместо цен на капусту размер алиментов обсуждают.
Судья, женщина уже немолодая, с очками на носу, посмотрела на Марину, на справки, вздохнула так, будто сама на своем веку таких Иванов сотню повидала.
— ну что, оснований для отказа нет, брак расторгаем, алименты взыскиваем в твердой сумме. Только имейте в виду: взыскать-то взыщем, а получить — другой вопрос. У него постоянного же заработка нет?
— Какой уж там заработок, — махнула рукой Марина, — одна постоянная выпивка.
— Ну, — сказала судья, ставя резолютивную часть, — хоть бумага у вас на руках будет, на будущее, чтобы дочь ваша знала, что отец, хоть и пьющий, но по закону обязанности имел, но не исполнял. А там, глядишь, и до будущего когда-нибудь доживем.
И вот у Марины на руках две бумаги: одна о расторжении брака, другая — о взыскании алиментов. Исполнительный лист она все же приставам отнесла.
Алименты Иван, конечно, не платил. Где там! Он и про развод-то узнал, только когда решение по почте из суда получил, да и то, говорят, прочитал ее в компании, под гармошку, и горько прослезился о своей неудавшейся жизни. Потом, правда, выпил и забыл. Но Марине и этого было достаточно. Главное — квартира есть, а Ивана в ней нет, да и развод как стена между ее новой жизнью и его пьяным миром, чтобы уж наверняка, ни сегодня, ни завтра, ни через десять лет не пришел он, не потребовал помощи и поддержки, да и дочь обезопасила. Теперь она могла спать относительно спокойно.
Ибо нашлась в этой истории еще одна действующая сила — свекровь, Аполлинария Петровна. Узнав о разводе, она явилась, как дежурная гроза, не в новую квартиру (адреса она не знала, да и Марина ей не сказала бы), а на ст работу к Марине, подкараулила на выходе.
— Марина, — прогремел на всю улицу голос. — Предательница. Иуда!
Марина остановилась, вокруг уже народ замедлил шаг, уши развернул, как локаторы на прием сигнала. Бесплатное представление любят все.
— Здравствуйте, Аполлинария Петровна, — тихо сказала Марина.
— Здравствуйте, она говорит, — передразнила свекровь. — Муженька своего в беде бросила. Квартирку отхватила и сбежала, а кто его теперь Ванечку спасать будет? Кто на путь истинный наставит? Он же без женской руки пропадет совсем!
Марина смотрела на нее, на эту полную, гневную женщину, которая искренне считала, что ее сына нужно не в вытрезвитель, а в рай сопровождать. И вдруг Марину не на обиду, а на смех пробило. Хихикает она и говорит:
— Аполлинария Петровна, давайте без высоких слов. Спасать надо больного, или того, кто спастись хочет. А ваш Ваня не больной, он пьяница. Ему все равно, в какой луже спать: в домашней или под забором, лишь бы бутылка под рукой была. Я семь лет его таскала из этих луж, сил моих больше нет. И жалко себя стало. И дочку свою жалко, которую он ни разу в парк не сводил, потому что вечно «не в форме». Он ей на новый год вместо подарка один раз пустую баночку «Агуши» принес, потому что все деньги, простите, пропил.
Свекровь открыла рот, но Марина ее перебила:
— Вы говорите — предательница. А я что делала все эти годы? Я свою молодость, здоровье и дочкино детство предавала. Ради чего? Ради того, чтобы он мог дальше пить, зная, что его и в дверь пустят, и носки чистые найдутся? Нет уж, хватит. Пусть теперь его спасаете вы, мама родная, уговорами да травками. А у меня, извините, своя жизнь началась, спокойная и счастливая.
Аполлинария Петровна стояла, побагровев. Слова, казалось, отскакивали от нее, как горох от стены. Она что-то пробормотала про «бессердечную», про «квартиру променяла на совесть», развернулась и ушла, громко топая башмаками.
Марина смотрела ей вслед. Смех прошел, и на душе стало пусто, но как-то по-хорошему, по чистому. Как в новой квартире после генеральной уборки, когда все лишнее выброшено, и остается только свет из окон и тишина. Ну, почти тишина — дочка, Лариска, дома уроки делает.
И пошла Марина домой. Не в коммуналку, где на каждой двери глазок, а в свою, отдельную, двухкомнатную квартиру, где на окнах гераньки, где в шкафу стоит корзинка с вязанием, но деньги там уже никто не прячет. А Лариса стала спокойная, в школу пошла, пятерки одни приносит. И еще купила Марина бутылку дорогого игристого, поставила на полку и знала, что она там простоит нетронутой долго-долго.
Вот такая бытовая история. Про то, как одна женщина взяла, да и перестала спасать того, кто спасаться-то и не думал, а решила, наконец, выплыть сама. И, между прочим, поплыла.
Прожила Марина в своей двухкомнатной квартире примерно два года. Жила, можно сказать, в тихом, благоустроенном отчуждении от прежней суматохи. Дочка Лариска подрастала, уроки учила. Тишина, одним словом, даже слишком тихая, если честно. Так, знаете ли, бывает после долгой бури — тишь да гладь, а душа требует какого-никакого, но нормального человеческого общения.
И вот, на одном культурно-массовой мероприятии, а именно — на корпоративе встретила она Андрея, он гулял с коллегами в соседнем зале. Ну, познакомились.
Стали они встречаться. Отношения у них были, как это теперь модно говорить, «гостевые». Андрей к себе приглашал, ужин готовил, даже цветы дарил. Сам он жил в однокомнатной квартире, комнатушке малюсенькой. И как-то раз, за чаем с сушками, высказал мысль:
— Маришка, — говорит, — да что мы, как перелетные птицы, с места на место мотаемся? У тебя же квартира приличная, просторная. Мне б туда чемоданчик принести, и жили бы семьей, не тужили. И тебе помощь по хозяйству, и мне уют.
Марина, надо сказать, задумалась. Сердце, конечно, радовалось — мужчина-то вроде серьезный, руки золотые, с ребенком ладит, но душа, изъеденная прежним опытом, как червячок, шевелилась:
- А ну как плохо будет, Марина? А ну вдруг не поживется?
— Нет, Андрюша, — отвечала она осторожно. — Погоди, не торопись. Я, знаешь, как тот еж, колючки наружу, привыкла одна порядок держать. Давай пока так встречаться, не готова я тебя принять.
И погодили они целый год, пока, наконец, Марина не сдалась. Не потому, что уверена была на все сто, а потому что, во-первых, Андрей ни разу не нагрубил, не напился, зарплату всю приносил, а во-вторых — забеременела она, позднее сынишка у них родился, Коля. Ребенок желанный, здоровый. Андрей на седьмом небе от счастья ходил, отцовство тут же установил, в ЗАГС бежал, как на крыльях летел.
— Ну вот, — сказала Марина, глядя на спящего младенца. — Теперь, пожалуй, вместе постоянно жить будем.
Въехал Андрей со своим чемоданом и ящиком с инструментами еще до родов Маринкиных. И началась новая жизнь, хорошая жизнь, надо прямо сказать. Почти семь лет прожили в тишине да покое. Андрей — хозяин рукастый: то полку повесит, то кран починит. С маленьким Колей возился, в парк водил. И с Лариской, тогда еще маленькой девочкой-школьницей, отношения были ровные. Он ей задачку по математике объяснить мог, она ему — как музыку в телефоне скачать. Идиллия, да и только.
Но всему, как известно, приходит конец, а уж идиллии так и подавно. Подросла Лариска. Вошла, как говорят, в тот самый переходный возраст. И понеслось: то музыка из комнаты непонятная, то взгляд исподлобья, то желание краситься и носить одежду, которая, на взгляд нормального человека, казалась либо мешком, либо обрезками тряпицы.
Андрей, человек порядка и прямых линий, стал закипать потихоньку.
— Марина, — заявляет за ужином, — ты на дочь погляди. Что это за вид? Рот намазюкан, глаза подведены, как у совы ночью. И в кого она такая?
— В возраст свой, Андрей, — вздыхала Марина. — У всех так. Перерастет.
Но Андрей не унимался. Раздражало его всё: и то, что косметика в ванной валяется, и то, что музыку громко слушает, и особенно «безразмерная» одежда.
И вот, как-то раз, после того как Лариска прошлась по квартире в широких штанах, напоминающих парашют, и кофте с черепом, Андрей не выдержал.
— Знаешь, что, Марина, — начал он мрачно, когда дочь заперлась в своей комнате. — Надо бы этот вопрос радикально решить. Девочке четырнадцать — пора дисциплину прививать. Вот слышал я, есть хороший кадетский корпус для девочек. Или интернат приличный. Учат там отлично, форма всегда по уставу, никаких этих… — он презрительно махнул рукой в сторону Ларискиной двери, — самовыражений. Отдадим ее туда. И ей польза, и нам спокойствие.
Марина, которая в этот момент мыла посуду, замерла с тарелкой в руках.
— Ты это серьезно, Андрей? — тихо спросила она, не оборачиваясь.
— Абсолютно! Она же тут как бельмо на глазу, только нервы треплет. И Коле от нее дурной пример. В интернате ее в форму оденут, человеком сделают!
Марина медленно вытерла руки, повернулась. Лицо у нее было спокойное, но внутри все сжалось в холодный, твердый ком.
— Во-первых, Андрей, — сказала она четко, — она учится на одни пятерки, в школе ее хвалят. Череп на кофте — это глупость возрастная, а не преступление. Во-вторых, кадетский корпус для тех, кто хочет, а не наказание. Она не хочет в корпус, а хочет в архитектурный. И, в-третьих… — голос Марины дрогнул, но она взяла себя в руки, — в-третьих, это моя дочь и выгонять ее из дома, чтобы нам «спокойнее» было, я не собираюсь. Никогда.
Андрей опешил. Он привык за семь лет, что Марина женщина мягкая, уступчивая, а тут такая твердость.
— Да я не выгонять, а для пользы дела, — попытался он оправдаться. — Ты не понимаешь.
— Я понимаю, — перебила Марина. — Я понимаю, что ты моего ребенка в своем доме видеть не хочешь. И раз не хочешь ее, значит, и меня, наверное, тоже. Потому что мы с ней — одно целое.