Детектив явился через три дня после первого заседания. Марина, погружённая в проектную документацию по новому жилому комплексу в офисе холдинга «Волынский проект», тщетно пыталась укрыться от назойливых мыслей о суде. Работа была слабым, но все же спасение.
Звонок секретарши прорезал тишину:
— Марина Владимировна, к вам Андрей Николаевич Громов. Частный детектив.
— Пусть проходит.
В кабинет вошел мужчина лет сорока пяти, одетый в поношенную куртку. Усталое лицо с изборожденной морщинами кожей, и пронзительный, словно рентгеновский, взгляд. Он положил на стол толстую папку.
— Добрый день. Я работаю на Ангелину Константиновну. Расследую обстоятельства смерти ваших родителей.
Марина отложила ручку. Сердце бешено заколотилось в груди.
— Вы что-то нашли?
— Да. И это… — он замялся, словно подбирая слова. — Вам будет неприятно. Очень неприятно.
Марина выпрямилась, собираясь с духом.
— Говорите.
Громов открыл папку. Достал пожелтевшую от времени фотографию. Две молодые женщины лет двадцати пяти, обнявшись, беззаботно смеются. Одна – светловолосая, с нежными чертами лица, вторая – жгучая брюнетка, яркая и эффектная.
Марина без труда узнала мать. Елена Соловьева. А вторая…
— Это не может быть, — прошептала она, не веря своим глазам.
— К сожалению, может. — Громов положил фотографию на стол. — Людмила Терентьева. В девичестве — Людмила Сазонова. И ваша мать, Елена Соловьева, урожденная Волынская. Они учились вместе в Уральском архитектурно-художественном институте. Одна группа. Лучшие подруги, не разлей вода.
Марина смотрела на фотографию. Не могла оторвать взгляд. Мама и... свекровь. Подруги?
— Откуда у вас это?
— Нашёл в архиве института. Выпускной альбом 1985 года. — Громов выложил ещё фотографии. — Смотрите. Вот они на первом курсе. Вот на практике. Вот на чьём-то дне рождения.
Марина машинально перебирала снимки. На каждом мама и Людмила вместе. Обнимаются, смеются. Явно близкие подруги.
— Но... — Марина подняла глаза, полные недоумения. — Людмила никогда не говорила, что знала мою мать.
— Именно. — Громов достал ещё документы. — После окончания института они продолжали общаться. Я нашёл свидетельницу — Анну Петровну Климову, тоже училась с ними. Она сейчас живёт в Тюмени. Я съездил, поговорил.
Он открыл блокнот.
— Климова рассказала: Людмила и Елена дружили очень тесно. Ваша мама вышла замуж за Владимира Соловьёва в 1987 году. Людмила была свидетельницей у них на свадьбе.
— Свидетельницей?!
— Да. — Громов кивнул. — Через год Людмила познакомилась с Виктором Терентьевым. В то время он был простым прорабом. Небогатым, но амбициозным. Людмила влюбилась. Вышла за него замуж в 1988 году.
Он перевернул страницу.
— Семьи дружили. Соловьевы и Терентьевы часто проводили время вместе. Людмила бывала у вас дома. Знала, что ваш отец – потомок знаменитых архитекторов Волынских. Знала, что в семье хранятся старинные документы, бесценные чертежи.
Марина почувствовала, как внутри все леденеет от зловещего предчувствия.
— Она знала о документах?
— Да. Ваша мать доверяла ей. Делилась своими мыслями. Климова вспоминает, что Елена как-то сказала: «Люда в восторге от наших семейных архивов. Говорит, это настоящее национальное сокровище».
— И она рассказала об этом Виктору.
— Почти наверняка. — Громов закрыл блокнот. — В 1989 году Виктор похитил документы. Ваш отец понял, кто это сделал. Начал собирать улики. И тогда…
Он достал ещё одну папку.
— В июле 1989 года ваш отец погиб. Несчастный случай на стройке. После этого Людмила внезапно прекратила общение с вашей матерью. Климова говорит: Елена звонила ей, плакала. Говорила, что Людмила избегает её. Не берёт трубку. Не отвечает на письма.
Марина слушала, словно оглушённая. Каждое слово отдавалось болезненным ударом молота.
— Елена отчаянно пыталась понять, что случилось. Думала, что они поссорились из-за какой-то ерунды. Она и представить не могла, что Людмила знала правду. Знала, что её муж убил Владимира. И просто… отвернулась от лучшей подруги, предав ее.
— Она предала маму, — прошептала Марина с горечью. — Ради денег. Ради положения жены успешного дельца.
— Да. — Громов сочувственно посмотрел на неё. — Но это еще не всё.
Он извлек медицинские документы.
— Год спустя, в августе 1990 года, ваша мать попала в больницу. Диагноз – острое отравление неустановленной этиологии. Рвота, судороги, потеря сознания. Её едва спасли. Она провела в больнице целую неделю.
Марина взяла документы. Жадно читала. История болезни. Симптомы. Лечение.
Врачи так и не смогли определить, чем именно она отравилась. Анализы выявили следы какого-то препарата, но идентифицировать его не удалось. Елену выписали в удовлетворительном состоянии, рекомендовав дальнейшее наблюдение.
Громов достал журнал посещений больницы. Блёклую ксерокопию старой, пожелтевшей страницы.
— Обратите внимание. За день до выписки вашу мать навестила Людмила Терентьева.
Марина увидела запись. Неразборчивый почерк медсестры: «24.08.1990. Посетитель: Терентьева Л. П. Время: 15:30-16:15».
— Это единственный раз, когда Людмила посетила её после смерти вашего отца, — продолжал Громов. — Климова рассказывала: Елена потом звонила ей. Говорила, что Людмила пришла, принесла фрукты и какое-то лекарство. Снотворное. Убеждала принять двойную дозу, чтобы лучше спалось.
Комната поплыла перед глазами Марины.
— Через два дня вашу мать нашли мёртвой у себя дома. Передозировка снотворного. Официально – несчастный случай. Перепутала дозировку.
— Это была не передозировка, – прошептала Марина, голос дрожал. — Людмила дала ей яд в больнице. Она убила её.
— Я склонен так думать. — Громов кивнул. — Но доказать это сейчас невозможно. Прошло тридцать пять лет. Тело кремировано. Анализы не сохранились. Лишь косвенные улики.
Он собрал документы обратно в папку.
— Я доложил обо всём Ангелине Константиновне. Она считает, что эту информацию необходимо использовать в суде. Чтобы доказать, что Людмила с самого начала прекрасно знала о преступлениях мужа. Возможно, принимала участие в убийстве вашей матери.
Марина сидела неподвижно, словно окаменев. Руки мелко дрожали. В голове шумело.
Людмила. Свекровь, которая двенадцать лет методично унижала её, называла никчемной, отбирала деньги, настраивала детей против неё.
Эта же Людмила – лучшая подруга её матери совершила предательство. Помогла мужу украсть документы. Отвернулась от подруги после убийства её мужа. И, возможно, собственноручно лишила её жизни.
Двойное предательство. Тройное.
— Марина Владимировна, вы в порядке? — Громов наклонился к ней.
— Нет, — ответила она, слабо покачав головой. — Совсем не в порядке.
Вечером Марина сидела в гостиничном номере. Дети спали в соседней комнате. Она неотрывно смотрела на старые фотографии из бабушкиной шкатулки. Вот мама – совсем юная, лучезарная, с ослепительной улыбкой. Нежно держит на руках маленькую Марину. Рядом – отец. Счастливая семья.
А где-то рядом, за кадром, была Людмила. Подруга. Предательница.
Телефон зазвонил. Это Ангелина.
— Громов всё рассказал тебе?
— Да.
— Как ты?
— Не знаю. — Марина провела рукой по лицу. — Я думала, хуже уже не будет. Думала, узнала всё самое страшное уже позади. А оказывается, я ошибалась.
— Прости. Я не хотела причинять тебе такую боль.
— Ты не виновата. — Марина глубоко вздохнула. — Просто... мне нужно время переварить это.
— Понимаю. Но у нас мало времени. Через неделю следующее заседание суда. Нужно решить, будем ли мы использовать эту информацию.
— Какой смысл? Прямых доказательств убийства нет.
— Но есть же доказательства, — настойчиво возразила Ангелина. — Дружбы, предательства. Мы можем доказать, что Людмила с самого начала знала о всех преступлениях своего мужа. Не просто знала, а во всём помогала ему. Это значительно усилит наши позиции.
Марина молчала, погружённая в свои мысли.
— И ещё, — продолжала Ангелина, — мои адвокаты считают, что если оказать на Людмилу достаточное давление, она может дать показания против Виктора, чтобы спасти свою шкуру. Она не такая стойкая, как он. Она сломается.
— Вы хотите, чтобы я превратила смерть матери в инструмент для шантажа?
— Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость! — Голос Ангелины смягчился. — Марина, я понимаю, что это тяжело. Но подумай: твоя мать так и не дождалась этой справедливости. Её убили. И убийца разгуливает на свободе уже тридцать пять лет. Может быть, пришло время положить этому конец?
Марина закрыла глаза. Мама. Мамочка. Как же ей было страшно, когда бывшая подруга приносила отраву?
— Хорошо, — сказала она тихо. — Используйте.
Громов работал как одержимый. За три дня он разыскал новых свидетелей. Соседку Соловьевых – пожилую женщину, которая отчетливо помнила визиты Людмилы. «Такая красивая была, яркая. Леночка её просто обожала. А потом вдруг перестала приходить. Леночка очень переживала».
Нашёл медсестру, которая дежурила в больнице в 1990 году. Та помнила: «Пришла какая-то женщина. Принесла фрукты и лекарства. Я говорю: нельзя давать лекарства без назначения врача. А она: это просто валерьянка. От нервов. Я не стала препятствовать».
Нашёл фармацевта, работавшего в 1990-м в аптеке неподалеку от дома Терентьевых. Тот поднял старые журналы продаж. В августе 1990 года Людмила Терентьева купила сильное снотворное – феназепам. В дозировке, в пять раз превышающей обычную.
— Зачем ей такая доза? – поинтересовался Громов.
— Говорила, что совсем не спит. Нервы, стресс, — пожал плечами аптекарь. – Я продал. Тогда с этим было проще.
Каждая деталь в отдельности ничего не значила. Но все вместе складывалось в зловещую картину.
Адвокаты Ангелины подготовили ходатайство. Требовали вызвать Людмилу Терентьеву на допрос в связи с возможной причастностью к смерти Елены Соловьевой, приложив все собранные доказательства.
Прокуратура заинтересовалась. Назначила следователя. Людмилу вызвали на допрос.
Марина не присутствовала на допросе. Обо всем ей рассказал Громов.
Людмила явилась в сопровождении адвоката. Держалась надменно и холодно. На вопросы отвечала односложно.
— Вы знали Елену Соловьёву?
— Знала. Давно. Учились вместе.
— Вы дружили?
— В институте – да. Потом жизни разошлись.
— Почему прекратили общение после смерти Владимира Соловьёва?
— Не прекращали. Просто реже виделись.
— Свидетели утверждают обратное.
— Свидетели ошибаются.
Следователь показал журнал посещений больницы.
— Вы навещали Елену Соловьёву в больнице 24 августа 1990 года?
Людмила побледнела.
— Возможно. Не помню точно. Давно было.
— Что вы ей принесли?
— Фрукты. Может, цветы.
— А лекарства?
— Не помню.
— Медсестра помнит. Говорит, вы принесли валерьянку и снотворное.
— Может быть. Леночка жаловалась, что не спит.
— Через два дня она умерла от передозировки снотворного.
Людмила молчала.
— Вы покупали феназепам 23 августа 1990 года в аптеке номер 17?
— Я... не помню.
— Вот журнал продаж. Ваша подпись.
Показали документ. Людмила смотрела на него. Лицо белое как мел.
— Я покупала для себя. У меня тоже бессонница была.
— В дозировке, в пять раз превышающей стандартную?
— Аптекарь, наверное, ошибся.
— Аптекарь утверждает, что вы сами попросили такую дозировку.
Людмила судорожно вцепилась в край стола, костяшки побелели.
— Я ничего не делала! Ничегошеньки! Лена сама… приняла слишком много! Это не моя вина, поймите!
— Но вы принесли ей лекарство?
— Я... я хотела помочь. Она страдала после смерти мужа. Ночи не спала. Я просто хотела облегчить её мучения.
Следователь, словно каменный истукан, методично фиксировал каждое слово в блокноте.
— Нет! Это трагическая случайность!
— Свидетельские показания рисуют совсем иную картину.
— Какие свидетели? Кто эти люди?
— Тайна следствия, Людмила Петровна.
Внезапно в Людмиле словно лопнула пружина и она сорвалась.
— Вы все сговорились против меня! Все! Эта змея Марина настроила вас! Она жаждет мести! Хочет отнять мои деньги! Разрушить мою семью, очернить мое имя!
— Успокойтесь, Людмила Петровна.
— Да я ничего не делала, клянусь! Ровным счётом ничего!
Адвокат успокаивающе положил руку на дрожащее плечо Людмилы.
— Моя доверительница отказывается отвечать на дальнейшие вопросы. Я настаиваю на прекращении допроса.
Следователь с непроницаемым лицом коротко кивнул.
— Людмила Петровна Терентьева, вы подозреваетесь в причастности к смерти Елены Соловьёвой. Вы имеете полное право на защиту. Вы имеете право не свидетельствовать против себя.
Людмила разразилась истерическим рыданием, размазывая по щекам тушь, превращаясь в жалкое подобие былой элегантности.
— Я не убивала её! Она сама! Сама!
Новость о подозрении в убийстве тридцатипятилетней давности прогремела громом среди ясного неба, заполонив все новостные ленты. «Жена строительного магната подозревается в убийстве тридцатипятилетней давности».
Марина машинально пролистывала статьи, вглядываясь в расплывающиеся буквы, и не чувствовала… ничего. Лишь звенящую пустоту внутри. Она глупо полагала, что ощутит триумф справедливости. Или хотя бы мимолетное облегчение. Но была лишь всепоглощающая пустота.
Телефонный звонок Ангелины вырвал её из оцепенения.
— Людмила согласна на сделку.
— На какую сделку?
— Она готова дать полные показания против Виктора. Обо всём: о краже документов Волынских, об убийстве твоего отца, о взятках, о всех его махинациях. В обмен на смягчение приговора по делу о смерти твоей матери.
— И прокуратура согласится на это?
— Решение за ними. Но я думаю, что да. Её показания слишком важны. С ними мы гарантированно упечем Виктора за решетку на долгие годы.
Марина хранила тягостное молчание.
— Ты против? — осторожно поинтересовалась Ангелина.
— Нет… Просто… она отняла жизнь у моей матери. И в результате может отделаться лишь условным сроком.
— Возможно. Но зато Виктор получит максимальный срок. Двадцать лет. Может, больше.
— А как же справедливость? Где она?
— Справедливость — это когда каждый преступник понесет заслуженное наказание. Хотя бы частично. — Ангелина устало вздохнула. — Абсолютной справедливости попросту не существует, Марина. Есть лишь максимально возможная в сложившихся обстоятельствах.
Марина, рациональным умом, понимала эту логику. Но сердцу было трудно принять такой исход.
Вскоре Людмилу вновь вызвали на допрос. На этот раз перед следователем предстала совершенно иная женщина. Без былого высокомерия. Без ледяного взгляда. Лишь испуганная, сломленная старуха, смотрящая на мир глазами загнанного зверя.
Она безропотно согласилась на сделку. И рассказала всё, не таясь, сбивчиво и дрожащим голосом.
Да, Виктор узнал о документах Волынских именно от неё. Она проболталась по глупости, необдуманно. Хотела похвастаться перед ним богатой историей семьи подруги.
Да, Виктор лично украл документы. Она знала об этом. Пыталась отговорить его, остановить. Но он лишь отрезал: «Заткнись и молчи, если хочешь жить в достатке. Эти бумаги – наше будущее!».
Да, она прекрасно знала, что смерть Владимира – вовсе не трагическая случайность. Виктор без зазрения совести подкупил рабочего. Тот намеренно не закрепил злополучную балку. В результате чего Владимир погиб мучительной смертью.
И, да, она демонстративно отвернулась от Елены сразу после похорон. Её обуял панический страх. Боялась, что Елена начнет что-то подозревать, догадается о правде. Боялась, что Виктор без колебаний убьёт и её, если она вдруг проболтается.
И, да, именно она принесла Елене смертоносное снотворное. Виктор приказал. Цинично заявил: «Она знает слишком много. В последнее время постоянно расспрашивает про документы. Скоро обо всем догадается. Ее нужно… убрать».
Признаваясь в содеянном, Людмила безудержно рыдала:
— Я не хотела этого! Клянусь! Лена была моей самой близкой, самой лучшей подругой! Но Виктор пришел в ярость и сказал: если ты откажешься, я убью и тебя, и её. Боялась за свою жизнь. И за неё… Я принесла эти проклятые таблетки. Уговорила её принять их. Уверила, что это поможет ей уснуть, хоть немного передохнуть. А сама… сама подсыпала ей еще. Незаметно в компот. Она выпила всё до дна. И я быстро ушла.
Следователь, не меняясь в лице, продолжал методично записывать каждое слово. Людмила захлебывалась в рыданиях:
— Я думала о ней каждый божий день! Каждый! Не могла забыть этот ужас! Но было уже слишком поздно! Что я могла сделать?!
— Признаться, — холодно сказал следователь.
— Я боялась... Слишком боялась...
— Но страх — не оправдание убийству.
Людмила покорно опустила голову, сдавшись на милость правосудия.
Показания были тщательно зафиксированы. Заверены. И адвокат, с тяжелым сердцем, подписал соглашение о сделке со следствием.
Людмиле грозило от восьми до двенадцати лет лишения свободы за соучастие в убийстве из корыстных побуждений. Но, с учетом сделки со следствием и чистосердечного признания – её ждало лишь шесть лет в колонии общего режима.
Марина узнала об этом от Ангелины.
— Шесть лет, — эхом повторила она, словно не веря своим ушам. — За убийство моей матери… Всего шесть лет…
— Я понимаю, что это несправедливо. Но её показания, в свою очередь, помогут отправить Виктора за решётку как минимум на двадцать лет. А возможно, и на все двадцать пять.
— А если бы не эта сделка?
— В таком случае её бы вообще не осудили. Срок давности по делам об убийствах – пятнадцать лет. Но есть одно важное исключение: если новые улики и доказательства появились уже после истечения срока давности и преступник добровольно сознался в содеянном, то дело может быть возобновлено. Без её признания – мы бы попросту ничего не смогли доказать.
Марина, хоть и понимала всю эту сложную логическую цепочку, чувствовала, что её сердце кричит от несправедливости и бессилия.
Спустя неделю Людмилу доставили в зал суда. Прямо на заседание по гражданскому иску о расторжении брака и об определении места жительства детей. Она должна была выступать в роли ключевого свидетеля.
Марина увидела её впервые после той страшной ночи побега. Людмила постарела как минимум на десять лет. Седая, сгорбленная, с потухшими, запавшими глазами. От былой гордой светской львицы не осталось и следа – перед ней стояла жалкая, сломленная старуха.
Их взгляды нечаянно встретились. Людмила тут же потупила взор, отведя глаза первой.
Судья строгим голосом вызвала её на трибуну.
— Людмила Петровна Терентьева, вам известна уголовная ответственность за дачу заведомо ложных показаний?
— Так точно, — тихо ответила она.
— Расскажите об отношениях Марины Соловьёвой с вашей семьёй в период брака с вашим сыном.
Людмила молчала несколько секунд. Затем, едва слышно, прошептала:
— Мы относились к ней ужасно. Просто отвратительно.
Адвокат Дмитрия тут же вскочил со своего места:
— Протестую! Свидетельница явно заинтересована в исходе дела!
— Отклонено, — судья окинула его суровым взглядом. — Свидетельница даёт показания в рамках заключенной сделки со следствием. Продолжайте, Людмила Петровна.
Людмила покорно кивнула.
— Мы постоянно унижали Марину. Я, мой муж, мой сын Дмитрий… Мы заставляли её работать по шестнадцать часов в сутки, не давая ей ни минуты передохнуть. Бессовестно не платили ни копейки. Нагло отобрали паспорт, превратив её в бесправную рабыню. Постоянно оскорбляли, называли никчемной и бесполезной.
— Почему вы так поступали? В чём была причина подобного отношения?
Людмила медленно подняла глаза, и на этот раз прямо посмотрела на Марину.
— Потому что мой муж до ужаса боялся её. Он прекрасно знал, кто она на самом деле. Внучка тех самых Волынских. Он понимал, что рано или поздно она всё равно узнает правду о прошлом своей семьи. Он отчаянно пытался сломить её волю, превратить в бессловесную тень. Чтобы у неё даже мысли не возникло о малейшем сопротивлении.
— А вы? Какую роль вы играли во всем этом?
— Я… — голос Людмилы предательски дрогнул. — Я во всем помогала своему мужу. Потому что я тоже боялась его. И еще… Потому что меня постоянно мучило острое чувство вины.
— Какую вину вы имеете в виду?
Людмила закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.
— Я предала ее мать. Мою лучшую подругу Елену. С готовностью помогла мужу украсть у неё самые важные документы. Отвернулась от Елены сразу после трагической гибели её мужа. И… в конечном итоге, я фактически убила ее.
В зале повисла оглушительная тишина.
— Когда я впервые увидела Марину, — продолжала Людмила сквозь слезы, — она была так невыносимо похожа на Лену. На мою дорогую Леночку. И я… просто возненавидела её. Ненавидела всей душой, потому что она постоянно напоминала мне о том ужасном, что я совершила. Каждый раз, когда я смотрела на неё, я видела перед собой Лену. И я больше не могла этого выносить.
Марина безучастно слушала её исповедь, не в силах произнести ни слова. Безмолвные слёзы ручьями текли по её щекам. Но она даже не пыталась их вытирать.
— Именно поэтому я унижала её еще больше. Отчаянно хотела, чтобы она исчезла из моей жизни, чтобы перестала напоминать мне о моем страшном грехе. — Людмила медленно опустила руки. Ее лицо покраснело и опухло от слез. — Прости меня, Марина. Умоляю, прости меня. Я понимаю, что я никак не могу изменить прошлое. Но прошу тебя, услышь мои искренние слова раскаяния.
Марина пристально смотрела на неё. На эту сломленную, жалкую женщину, которая на протяжении долгих двенадцати лет была её тюремщицей. Которая безжалостно отняла жизнь у её матери. Которая без зазрения совести предала свою лучшую подругу ради денег.
И, странное дело, не чувствовала ровным счётом ничего. Ни злости, ни ненависти, ни жалости. Лишь все ту же звенящую пустоту.
— Я не могу тебя простить, — тихо проговорила она. — Не сейчас. И, возможно, никогда не прощу.
Людмила покорно кивнула.
— Я понимаю тебя. Прекрасно понимаю.
Судья бесстрастно зафиксировала показания свидетеля в протоколе. Людмилу тут же конвоировали из зала суда.
Уже после окончания судебного заседания Ангелина крепко обняла Марину за плечи.
— Ты держалась просто молодцом.
— Я вообще ничего не чувствую, — прошептала Марина, ощущая себя абсолютно опустошенной. — Нет ни малейшего облегчения. Ни даже намёка на удовлетворение. Лишь одну бесконечную, всепоглощающую пустоту.
— Это вполне нормально. Ты сейчас в состоянии глубокого шока. Просто дай себе немного времени, чтобы все осмыслить.
— Сколько? Сколько времени мне потребуется?
— Ровно столько, сколько тебе понадобится. — Ангелина участливо погладила её по голове. — Исцеление души – долгий и непростой процесс.
Поздним вечером Марина уже была дома со своими детьми. Артем сосредоточенно делал уроки. А маленькая Вероника увлеченно рисовала забавных зверюшек в своем альбоме. Марина смотрела на них и понимала, что они просто обязаны знать правду.
— Артём. Вероника. Мне нужно вам кое-что рассказать.
Дети тут же отложили все свои дела в сторону и присели поближе к матери.
Марина начала свой тяжелый рассказ. Она поведала им о том, что бабушка Людмила когда-то была близкой подругой её мамы. О подлом предательстве, которое она совершила двадцать лет назад. И об ужасном убийстве.
Артем молча слушал её, не перебивая. Лицо его оставалось абсолютно бесстрастным и непроницаемым.
А маленькая Вероника тихо плакала, судорожно всхлипывая.
— Значит, бабушка... убила твою маму? — дрожащим голосом спросил Артём.
— Да, — тихо ответила Марина.
— А мы… мы ведь так любили ее. Всегда думали, что она такая добрая и хорошая.
— Вы ни в чем не виноваты. Вы просто не знали всей правды.
Артем резко вскочил со своего места и подошёл к окну. Он долго молча смотрел на ночной город.
— Я ненавижу её, — тихо прошептал он, словно боялся, что его кто-то услышит. — Ненавижу деда. Ненавижу отца. Ненавижу их всех.
— Не трать свою драгоценную ненависть на этих людей, — Марина подошла к сыну и нежно обняла его за плечи. — Они просто не стоят этого.
— Как ты вообще можешь быть такой спокойной? Как ты можешь сохранять невозмутимость?
— Поверь, мне далеко не спокойно. Просто я слишком устала ненавидеть.
Вероника подбежала к ней и обвила руками мамину талию, прижавшись щекой к тёплому боку.
— Мам, я больше не хочу видеть бабушку. Никогда-никогда.
— Хорошо, солнышко. Не будешь.
Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, словно пытаясь залечить зияющие раны общей любви. Семья. Маленькая, истерзанная, но всё ещё вместе.
И это, казалось, было единственным, что имело значение на сегодняшний день.
Продолжение следует...