– Что? – голос Тамары Петровны в трубке звучал обиженно. – Как можно так со мной разговаривать? Я же тебе почти мать была.
Анжела замерла посреди кухни, сжимая телефон. За окном моросил осенний дождь, капли тихо стучали по подоконнику, а в комнате пахло свежезаваренным кофе. Она только что вернулась с работы, ещё не успела снять пальто, и вот – этот звонок. Очередной.
– Тамара Петровна, – она постаралась говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – Мы с Дмитрием развелись два года назад. Два года. У него теперь другая семья, ребёнок. Почему вы звоните именно мне?
В трубке повисла пауза. Анжела почти видела, как свекровь – бывшая свекровь – поджимает губы, как она всегда делала, когда ей перечили.
– Потому что ты всегда была рядом, – наконец ответила Тамара Петровна. – А эта... новая... она меня даже не знает толком. Да и не хочет знать, я чувствую. А ты – ты другая. Ты всегда понимала, помогала.
Анжела закрыла глаза. Понимала. Помогала. Да, это было правдой. Десять лет брака она действительно была рядом. Когда Тамара Петровна сломала ногу, Анжела бросила всё и две недели жила у неё, готовила, убирала, водила по врачам. Когда у свекрови случился гипертонический криз, именно она, Анжела, вызывала скорую и сидела в больнице до утра. Дмитрий в это время был в командировке, а потом просто сказал: «Спасибо, родная, ты у меня золотая».
Золотая. Как же.
Она открыла глаза и посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Усталое лицо, тени под глазами. Тридцать восемь лет, а кажется – все пятьдесят. После развода она долго не могла прийти в себя. Дмитрий ушёл легко, как будто снимал старую куртку. Сказал, что устал от рутины, что хочет новой жизни. А новая жизнь оказалась рядом – молодая коллега по работе, Светлана, с длинными светлыми волосами и вечной улыбкой.
Анжела не устраивала сцен. Просто подписала все бумаги и ушла из их общей квартиры, оставив ему большую часть вещей. Себе взяла только то, что было куплено на её деньги, и свою гордость. Хотя гордости тогда осталось совсем мало.
– Тамара Петровна, – она снова заговорила, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я правда вам сочувствую. Но я больше не часть вашей семьи. Я не обязана.
– Обязана, не обязана... – свекровь вздохнула тяжело, как будто весь мир на неё навалился. – Я одна осталась, Анжелочка. Совсем одна. Дмитрий с этой своей... редко звонит. А мне тяжело. Давление скачет, ноги не ходят. Кто мне поможет продукты принести? Кто в аптеку сходит?
Анжела почувствовала знакомое чувство вины, которое всегда возникало при таких разговорах. Оно было как старый плащ – тяжёлый, пыльный, но привычный. Она научилась его носить ещё в браке. Тамара Петровна умела мастерски вызывать жалость. Всегда знала, когда нажать, когда заплакать, когда напомнить о долге.
– У вас есть Дмитрий, – тихо сказала Анжела. – Есть его жена. Есть внук. Они рядом с вами живут.
– Рядом-то рядом, – Тамара Петровна фыркнула. – Только Светлана эта... она меня терпеть не может. Я к ним прихожу – она сразу лицо кривит. А ребёнка мне почти не дают подержать. Говорит, что я его неправильно держу. Неправильно!
Анжела молчала. Она знала эту историю. Знала, как Тамара Петровна приходит без предупреждения, как критикует всё – от того, как Светлана готовит, до того, как она одевает ребёнка. Знала, потому что когда-то сама была на месте Светланы. Только тогда она терпела. Молча. Улыбалась. Говорила: «Конечно, Тамара Петровна, вы правы».
– Я просто прошу немного помощи, – голос свекрови стал мягче, почти ласковым. – Ты же недалеко живёшь. Приехала бы в субботу, помогла бы прибраться. Я пирог испеку, как ты любишь, с яблоками.
Анжела посмотрела на календарь на холодильнике. Суббота была свободна. Она планировала наконец-то разобрать шкаф, сходить в парикмахерскую, просто отдохнуть. Давно не отдыхала.
– Я подумаю, – сказала она, хотя знала, что думать тут нечего.
– Подумай, подумай, – радостно откликнулась Тамара Петровна. – Я буду ждать. Ты у меня добрая, Анжелочка. Всегда была.
Разговор закончился. Анжела положила телефон на стол и долго смотрела в окно. Дождь усилился, по стеклу бежали струи. Она вспомнила, как впервые пришла в дом к Тамаре Петровне – молодой, влюблённой, счастливой. Как свекровь тогда обняла её и сказала: «Теперь ты моя дочь». Как она верила этим словам.
А потом были годы. Постепенно, незаметно, она стала не дочерью, а помощницей. Прислугой. Человеком, к которому можно обратиться, когда тяжело. Который никогда не откажет.
Когда Дмитрий ушёл, Анжела думала, что всё закончится. Что связь с его семьёй прервётся сама собой. Но нет. Тамара Петровна продолжала звонить. Сначала редко – поздравить с праздником, спросить о здоровье. Потом чаще. Просьбы становились всё больше. То лекарство купить, то в больницу сопроводить, то просто приехать посидеть.
И Анжела ехала. Потому что жалко. Потому что привыкла. Потому что где-то глубоко внутри всё ещё чувствовала ответственность.
Но сегодня что-то щёлкнуло. Может, усталость накопилась. Может, разговор с подругой накануне, которая сказала: «Анжел, ты себе не принадлежишь. Когда ты начнёшь жить для себя?»
Она налила себе кофе, но пить не стала. Поставила кружку и пошла в комнату. Открыла шкаф, достала коробку с фотографиями – ту, которую так и не разобрала после переезда. На верхней фотографии они с Дмитрием – молодые, счастливые, на их свадьбе. Тамара Петровна стоит рядом, улыбается, обнимает её за плечи.
Анжела посмотрела на эту улыбку. Улыбка была настоящей тогда. Или ей так казалось?
Она убрала фотографию обратно и закрыла коробку. Потом взяла телефон и набрала номер подруги.
– Лен, привет, – сказала она, когда та ответила. – Есть разговор. Важный.
– Рассказывай, – сразу откликнулась Лена. – Голос у тебя какой-то... решительный.
– Да, – Анжела села на диван, подтянув ноги. – Я устала быть хорошей для всех, кроме себя.
Они говорили долго. Лена слушала, не перебивая, иногда вставляла короткие реплики. Когда Анжела закончила, подруга сказала:
– Ты права. Пора ставить точки. Но ты уверена, что готова? Тамара Петровна – это не просто свекровь. Это система. Она будет давить на жалость, будет напоминать о прошлом, будет говорить, что ты неблагодарная.
– Знаю, – Анжела вздохнула. – Но я больше не могу. Правда не могу.
– Тогда держись, – сказала Лена. – И, если что – звони. В любое время.
Вечер прошёл спокойно. Анжела приготовила себе ужин, посмотрела сериал, легла спать пораньше. Но ночью ей приснился сон. Будто она снова в той большой квартире, где они жили с Дмитрием. Тамара Петровна сидит в кресле, смотрит на неё укоризненно.
– Ты обещала, – говорит она. – Обещала быть рядом. В горе и в радости.
Анжела хочет ответить, но не может. Слова застревают в горле.
Она проснулась в холодном поту. За окном уже светало. Телефон лежал на тумбочке, экран мигнул – пришло сообщение.
От Тамары Петровны.
«Анжелочка, доброе утро. Я уже пирог поставила. Жду тебя к обеду. Не подведи старуху».
Анжела долго смотрела на это сообщение. Потом медленно набрала ответ.
«Тамара Петровна, я не приеду. И в следующие разы тоже. Пожалуйста, больше не звоните мне с просьбами. Я желаю вам здоровья, но помогать больше не буду».
Она нажала «отправить» и выключила телефон.
Сердце колотилось. Руки дрожали. Но внутри было странное чувство – будто сбросила тяжёлый груз.
Она встала, открыла окно. Утро было прохладным, пахло мокрой листвой. Где-то вдалеке пели птицы.
Анжела глубоко вдохнула и улыбнулась. Впервые за долгое время – искренне.
Но она ещё не знала, что Тамара Петровна так просто не сдастся. Что впереди её ждёт ещё несколько испытаний. И самое сложное – разговор с Дмитрием, который обязательно последует...
Анжела проснулась от настойчивого звонка в дверь. Она посмотрела на часы — едва восемь утра. Воскресенье. Кто мог прийти так рано? Она накинула халат, спустилась вниз, сердце стучало чуть сильнее обычного. Через глазок увидела знакомую фигуру — Тамара Петровна стояла на пороге с большой сумкой в руках, в теплом пальто, несмотря на мягкую осеннюю погоду.
Анжела замерла. Она не ожидала этого. Сообщение было отправлено вчера, телефон выключен всю ночь, чтобы не слышать возможных звонков. А теперь — вот она, бывшая свекровь, вживую.
Она открыла дверь, стараясь сохранить спокойствие на лице.
– Доброе утро, Тамара Петровна, – сказала Анжела тихо. – Как вы здесь оказались?
– Анжелочка, – Тамара Петровна посмотрела на неё с упреком, глаза слегка покраснели, будто от слез или бессонной ночи. – Я всю ночь не спала после твоего сообщения. Как ты могла так написать? Я решила приехать сама, поговорить по-человечески.
Анжела отступила в сторону, пропуская гостью в квартиру. Не выставлять же на улицу пожилую женщину. Сумка была тяжелой — Тамара Петровна поставила её в прихожей с тихим вздохом.
– Проходите на кухню, – предложила Анжела. – Чай поставлю.
– Спасибо, доченька, – свекровь прошла вперед, знакомо оглядываясь по сторонам. Квартира Анжелы была небольшой, уютной, с теплыми тонами в интерьере — она обустроила её после развода, чтобы чувствовать себя дома. – Миленько у тебя здесь. Одиноко, наверное?
Анжела не ответила. Она включила чайник, достала чашки. Внутри всё напряглось — этот визит был как шаг назад, в прошлое, от которого она только начала отходить.
Они сели за стол. Тамара Петровна достала из сумки контейнер с пирогом — тем самым, с яблоками.
– Я всё-таки испекла, – сказала она мягко. – Знаю, ты любишь. И принесла, чтобы не пропал.
– Спасибо, – Анжела налила чай. – Но я серьёзно написала вчера. Я больше не могу помогать так, как раньше.
Тамара Петровна отпила глоток, глядя поверх чашки.
– Анжелочка, я понимаю, ты обиделась. Может, я иногда слишком много просила. Но ты же знаешь, я одна. Дмитрий... он хороший сын, но занятой. Светлана — она молодая, у неё свои заботы с малышом. А ты всегда была такой надежной.
Анжела почувствовала, как знакомая вина подкатывает к горлу. Надежной. Да, она была. Годами.
– Тамара Петровна, – она заговорила медленно, подбирая слова. – Я помогала, потому что любила Дмитрия. Потому что была частью семьи. Но теперь всё иначе. Я строю свою жизнь заново. И у меня просто нет сил на это.
Свекровь поставила чашку, в глазах блеснули слезы.
– А я думала, мы с тобой ближе, чем просто из-за Дмитрия. Ты мне как дочь была. Помнишь, как ты за мной ухаживала, когда я болела? Я тогда думала: вот настоящая невестка, не то что некоторые.
Анжела вспомнила те недели — бессонные ночи, больницы, лекарства. Она делала всё от сердца. Но благодарности было мало — чаще замечания, что можно было лучше, быстрее, по-другому.
– Я помню, – ответила она. – Но это в прошлом. Теперь пожалуйста, обратитесь к Дмитрию.
Тамара Петровна вытерла глаза платком.
– Он сказал, что занят. А потом... потом перезвонил, разозлился. Сказал, чтобы я тебя не беспокоила. Но как же так? Я же не чужая.
Анжела подняла брови. Дмитрий разозлился? Это было ново. Раньше он всегда отмахивался — мол, мама есть мама, потерпи.
Визит длился час. Тамара Петровна рассказывала о своих болячках, о внуке, которого редко видит, о том, как одиноко в большой квартире. Анжела слушала, кивала, но внутри укреплялась решимость. Когда свекровь наконец собралась уходить, она обняла Анжелу — крепко, как раньше.
– Подумай ещё, ладно? – прошептала она. – Я не хочу терять тебя.
Дверь закрылась. Анжела стояла в коридоре, глядя на оставленный контейнер с пирогом. Она взяла его и поставила в холодильник — выбросить рука не поднялась.
День прошел в размышлениях. Подруга Лена позвонила вечером, Анжела всё рассказала.
– Молодец, что не сдалась, – сказала Лена. – Но это не конец, чую. Она теперь через Дмитрия пойдет.
И Лена оказалась права.
На следующий день, в понедельник, Анжела была на работе — она работала бухгалтером в небольшой фирме, где ценили её аккуратность и спокойствие. В обеденный перерыв пришел звонок от Дмитрия. Она не видела его два года, с самого развода. Они обменялись парой сообщений по поводу документов, и всё.
– Привет, – его голос звучал напряженно. – Можем поговорить?
– Привет, – Анжела вышла в коридор, подальше от коллег. – Конечно.
– Мама вчера у тебя была. Она пришла домой вся в слезах. Говорит, ты её прогнала.
Анжела вздохнула.
– Я не прогнала. Мы поговорили. Я объяснила, что больше не могу помогать.
– Анжел, ну что ты, – Дмитрий говорил тем самым тоном — чуть покровительственным, как будто она ребёнок. – Мама старая, одинокая. Ты же знаешь её. Ей просто внимание нужно. Сходила бы иногда, посидела.
– Дмитрий, – Анжела почувствовала, как внутри поднимается волна. – Мы в разводе. Ты ушёл к другой женщине, у тебя ребёнок. Почему это всё на мне?
Пауза в трубке была долгой.
– Потому что ты всегда была добрее, – наконец сказал он. – Светлана... она не хочет с мамой общаться. Говорит, что та её достала. А мама звонит мне, плачет. Я между двух огней.
Анжела почти увидела его — сидит в офисе, хмурится, как раньше, когда проблемы наваливались.
– Это твои проблемы теперь, – ответила она твердо. – Твоя мама, твоя жена. Решай сам.
– Но ты же не чужая, – он пытался убедить. – Мы столько лет вместе. Ради старых времён...
Старые времена. Анжела вспомнила, как он уходил — спокойно собирал вещи, говорил, что всё равно любит, но по-другому. Как она сидела одна в пустой квартире, пытаясь понять, где ошиблась.
– Старые времена закончились, когда ты ушёл, – сказала она. – И я не обязана расхлёбывать то, что ты не решаешь в новой семье.
Он замолчал. Потом вздохнул.
– Ладно, извини. Просто мама просила позвонить. Я передам, что ты занята.
– Передай, что я больше не часть вашей жизни, – добавила Анжела. – И пожалуйста, не звони с такими просьбами.
Разговор закончился. Анжела вернулась за стол, но сосредоточиться на работе не могла. Вечером она встретилась с Леной в кафе — нужно было выговориться.
– Он даже не извинился по-настоящему, – рассказывала Анжела, помешивая кофе. – Просто пытался надавить на старое.
– Классика, – Лена кивнула. – Они привыкли, что ты удобная. А теперь, когда ты отказываешься, включают давление.
Неделя прошла относительно спокойно. Тамара Петровна не звонила, Дмитрий тоже. Анжела начала чувствовать облегчение — будто воздух стал чище. Она записалась на йогу, встретилась с давней знакомой, даже подумывала о поездке на выходные.
Но в пятницу вечером пришло сообщение от неизвестного номера.
«Анжелочка, это Тамара Петровна. Новый телефон купила, старый сломался. Прости, что беспокоила. Но мне плохо стало сегодня. Давление подскочило, скорая приезжала. Одна я, страшно. Можно, ты приедешь? Хотя бы на часик.»
Анжела прочитала и замерла. Сердце сжалось — а вдруг правда плохо? Она знала эти кризы, знала, как страшно одной.
Она набрала Лену.
– Что делать? – спросила. – Если правда плохо, я не прощу себе. А если манипуляция...
– Проверь, – посоветовала подруга. – Позвони Дмитрию, спроси.
Анжела так и сделала. Дмитрий ответил быстро.
– Да, мама звонила, – сказал он устало. – Скорая была, давление. Но ничего страшного, отпустили домой. Она просила тебя.
– И ты что?
– Я сказал, что не поеду — ребёнок болеет, Светлана на работе. Анжел, может, ты всё-таки...
– Нет, – отрезала она. – Это твоя очередь.
Он помолчал.
– Ладно. Я поеду сам.
Анжела положила трубку и почувствовала — это кульминация. Она не поехала. Не сдалась.
На следующий день Тамара Петровна позвонила с нового номера — голос слабый, обиженный.
– Дмитрий приезжал, – сказала она. – Но он торопился. А ты даже не спросила о здоровье.
– Я спросила у Дмитрия, – ответила Анжела спокойно. – Рада, что всё обошлось.
– Ты изменилась, Анжелочка, – вздохнула свекровь. – Стала жестокой.
– Нет, – сказала Анжела. – Я просто научилась заботиться о себе.
Разговор был коротким. Тамара Петровна больше не просила — только поплакала тихо и попрощалась.
Анжела заблокировала новый номер. И старый тоже.
Вечером она сидела с бокалом вина, глядя в окно. Осень расцветила деревья золотом, ветер шевелил листья. Внутри было тихо — спокойно.
Но она ещё не знала, что через неделю Тамара Петровна сделает последний шаг — напишет длинное письмо, полное воспоминаний и упреков. И тогда Анжела поймет, что границы выстроены, но поддерживать их придется всегда...
Прошла неделя после того разговора. Анжела жила в непривычной тишине: телефон не вибрировал от знакомых звонков, никто не просил срочно приехать или что-то привезти. Она даже начала забывать, каково это — чувствовать постоянную ответственность за чужую жизнь.
В один из декабрьских вечеров, когда за окном уже кружил снег, почтальон принёс письмо. Настоящее, бумажное, в плотном конверте с аккуратным почерком Тамары Петровны на лицевой стороне. Анжела долго держала его в руках, не решаясь вскрыть. Наконец села за кухонный стол, заварила чай и разорвала конверт.
Письмо было длинным — четыре страницы мелким, но чётким почерком.
«Дорогая Анжелочка!
Я долго думала, прежде чем написать. Не хотела беспокоить, но и молчать не могу. Ты стала для меня родной за те годы, что мы были вместе семьёй. Помню, как ты впервые пришла к нам в дом — молодая, стеснительная, с цветами для меня. Я сразу подумала: вот хорошая девочка, Диме повезло.
Потом были годы. Я знаю, что часто бывала строгой, требовала много. Может, слишком много. В наше время так принято было — старшие решают, младшие слушаются. Я думала, так помогаю. А оказалось — только мешала.
Когда Дима ушёл от тебя, я винила сначала тебя. Думала: не сохранила семью. Потом Светлану — что увела. А потом поняла: это он сам выбрал. И я тоже виновата. Потому что всегда ставила его в центр, а тебя — рядом, как помощницу. Прости меня за это.
После твоих последних слов я много плакала. Злилась даже. Но потом поговорила с подругой своей, Валентиной — помнишь её? Она сказала: «Тома, ты девочку потеряла из-за своей гордости». И я поняла, что права она.
Я не прошу вернуться к старому. Понимаю, что не имею права. Просто хочу сказать спасибо за всё, что ты для меня сделала. За те ночи в больнице, за супы, которые варила, когда я болела, за то, что просто сидела рядом и держала за руку. Ты была добрее, чем я заслуживала.
Теперь я стараюсь не мешать Диме и Светлане. Прихожу реже, только когда зовут. Внука вижу чаще — они разрешили. И даже научилась не учить, как пелёнки складывать. Трудно, но стараюсь.
Желаю тебе счастья, Анжелочка. Ты заслуживаешь хорошего человека, который будет ценить тебя по-настоящему. Если когда-нибудь захочешь — позвони, напиши. Я не буду просить помощи. Просто рада буду услышать твой голос.
Целую крепко.
Твоя Тамара Петровна»
Анжела дочитала и долго сидела неподвижно. Слёзы катились по щекам — тихо, без всхлипов. Не от обиды, не от злости. От чего-то другого — облегчения, может быть. Или грусти по тому, что могло быть, но не стало.
Она встала, подошла к окну. Снег падал крупными хлопьями, укрывая город белым покрывалом. Всё казалось чище, спокойнее.
На следующий день Анжела ответила. Не длинно — всего несколько строк.
«Тамара Петровна, спасибо за письмо. Я всё поняла и простила. Желаю вам здоровья и тепла. Пусть у вас всё будет хорошо.
Анжела»
Она опустила конверт в почтовый ящик и пошла домой лёгкой походкой. Внутри было пусто, но не больно — скорее, свободно.
Прошёл месяц. Тамара Петровна больше не звонила и не писала. Дмитрий однажды прислал короткое сообщение: «Мама просила передать, что у неё всё нормально. Спасибо тебе». Анжела ответила смайликом — и всё.
Она начала жить по-новому. Записалась на курсы фотографии — давно мечтала. Познакомилась с мужчиной на йоге — спокойным, внимательным, без спешки. Встречались просто так, без обещаний, но с теплом.
Иногда, в тихие вечера, Анжела вспоминала те годы. Не с горечью — с благодарностью. За опыт. За то, что научилась говорить «нет». За то, что поняла: доброта — это не безотказность. А забота о других начинается с заботы о себе.
Весной она поехала в отпуск — одна, на море. Сидела на берегу, смотрела на волны и думала: вот оно, её новое начало. Без груза прошлого, без чужих ожиданий.
И в этот момент она окончательно почувствовала — она свободна.
А где-то в другом районе города Тамара Петровна пекла пирог с яблоками — для себя и для подруги Валентины. И улыбалась, вспоминая, как одна молодая женщина научила её, уже в старости, уважать чужие границы.
Жизнь продолжалась. Тихо, спокойно, по-новому для обеих.
Рекомендуем: