– Вы серьёзно? – голос Кати дрогнул, хотя она очень старалась, чтобы он звучал ровно.
Свекровь даже не посмотрела на неё сразу. Продолжала смотреть на экран телефона, где, судя по всему, уже открыла калькулятор или заметки, и только потом подняла глаза.
– А что тут такого, Катюш? – она улыбнулась той самой улыбкой, которой обычно умиляла продавщиц на рынке. – Мы же теперь одна семья. Совсем одна. Разве нет?
Катя почувствовала, как в груди что-то медленно, очень медленно сжимается – будто кто-то взял тонкий, но прочный шнур и начал неспешно затягивать узел.
Наследство пришло неожиданно. Тётя Люда, старшая сестра покойной мамы, умерла три месяца назад. Они виделись нечасто, раза три за последние десять лет, но тётя всегда была к Кате особенно нежна – называла «девочкой с серьёзными глазами» и каждый раз, прощаясь, совала в ладонь какую-нибудь купюру «на мороженое», хотя Кате давно уже было за тридцать.
А потом пришло письмо от нотариуса.
Квартира в тихом районе на Петроградской стороне. Не новая, не евроремонт, зато очень большая, с высоченными потолками, старым паркетом и балконом, на котором, по рассказам тёти, когда-то цвели лимонные деревца в кадках.
И завещание, написанное от руки аккуратным, чуть трясущимся почерком:
«…оставляю всё движимое и недвижимое имущество своей единственной племяннице Екатерине Сергеевне Волковой… при условии, что в течение трёх лет с момента вступления в наследство указанная квартира не будет продаваться, дариться, закладываться и передаваться в пользование третьим лицам на основании любых гражданско-правовых договоров…»
Тётя Люда, оказывается, очень хорошо понимала жизнь.
Галина Петровна узнала о наследстве буквально на следующий день после того, как Катя получила свидетельство о праве на наследство. Как – отдельная история. Но факт остаётся фактом: уже через сорок минут после визита к нотариусу свекровь звонила с радостным, почти детским голосом:
— Катюшка! Ну что, поздравляю! Когда будем смотреть твою новую квартиру?
«Твою новую квартиру».
Эта формулировка тогда уже резанула слух, но Катя списала всё на эмоциональность момента. Бывает же, когда человек искренне радуется за другого.
Оказалось – не совсем.
Теперь они сидели на кухне у свекрови. Очень чистая кухня. Слишком чистая. Даже запах еды почти не ощущался – только лёгкий аромат лимонного моющего средства и чего-то синтетически-яблочного от ароматизатора в розетке.
— Я тут посчитала, — Галина Петровна наконец отложила телефон и развернула к Кате листок в клеточку, на котором аккуратным почерком были выведены столбики цифр. — Если продать сейчас, то после налога и услуг риелтора остаётся примерно вот столько. — Она ткнула пальцем в последнюю строчку. — А если делить на троих, то каждому достаётся…
— На троих? — переспросила Катя очень тихо.
— Ну да, — свекровь посмотрела на неё с лёгким удивлением, как на человека, который не понимает очевидных вещей. — Ты, Серёжа и я. Мы же семья.
Катя медленно выдохнула через нос.
— Галина Петровна… там в завещании написано, что квартиру нельзя продавать три года.
Свекровь махнула рукой – легко, будто отгоняя мелкую мошку.
— Да брось ты. Это просто формальность. Найдём хорошего юриста, оформим какой-нибудь договор… ну, доверенность там, ренту, в конце концов. Люди же как-то решают такие вопросы.
— Люди, которые хотят обойти волю умершего?
Голос Кати прозвучал неожиданно жёстко. Даже для неё самой неожиданно.
Свекровь на секунду замерла. Потом улыбнулась – уже не так тепло.
— Катюш, ты чего такая колючая стала? Я же от чистого сердца. Мы тебе поможем. И с ремонтом поможем, и с продажей потом… Ты же не думаешь, что я себе что-то присвоить хочу?
Катя молчала.
Она думала о том, как тётя Люда сидела на этом самом балконе с чашкой чая и говорила: «Знаешь, детка… самое страшное – это когда твою жизнь начинают распоряжаться другие люди. Даже если они тебя очень любят. Особенно если они тебя очень любят».
Тогда эти слова казались Кате красивой философией пожилой женщины. Теперь они звучали как предупреждение.
— Я пока не собираюсь ничего продавать, — сказала она наконец. — И уж точно не собираюсь никого прописывать и оформлять на квартиру какие-либо права пользования.
Галина Петровна прищурилась. Улыбка осталась на лице, но глаза стали другими.
— То есть ты хочешь, чтобы квартира просто стояла пустая? Пока ты там в своей двушке ютитесь вчетвером?
— Мы не ютимся. Нам хватает.
— Ну да, конечно… — свекровь потянула слова. — А потом, когда Серёжка скажет, что хочет отдельную комнату для сына, ты тоже скажешь «нам хватает»?
Катя почувствовала, как щёки начинают гореть.
— Это будет наше с Серёжей решение. И только наше.
На кухне повисла тишина. Та самая, очень плотная, когда слышно, как тикают настенные часы и как где-то в соседней комнате тихо посапывает спящий после обеда свёкор.
Галина Петровна вздохнула – тяжело, демонстративно.
— Я думала, ты умнее, Катя. Думала, ты понимаешь, что такое семья. Что такое помогать друг другу.
— Я понимаю, — ответила Катя неожиданно спокойно. — Но помогать – это когда просят. А не когда приходят и говорят: «Давай-ка мы сейчас твоим наследством распорядимся».
Свекровь откинулась на спинку стула. Посмотрела на Катю долгим, изучающим взглядом.
— Ладно, — сказала она наконец. — Поживём – увидим.
И в этих четырёх словах было столько скрытого обещания, что у Кати по спине пробежал холодок.
Она встала из-за стола.
— Мне пора. Спасибо за чай.
— Заходи ещё, — улыбнулась Галина Петровна, и в этой улыбке уже не было ни капли прежней бархатной теплоты. — Дверь для тебя всегда открыта.
Катя вышла в подъезд, аккуратно закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе прислониться лбом к холодной стене.
Сердце колотилось так, будто она только что пробежала километр в гору.
Она не знала ещё, что это было только самое начало. Самое первое, осторожное, почти ласковое прикосновение к границам, которые она до сих пор считала чем-то само собой разумеющимся.
А они, оказывается, требовали защиты. И причём очень серьёзной.
Катя вышла из подъезда свекрови и сразу же почувствовала, как декабрьский ветер ударил в лицо мокрым снегом. Она плотнее запахнула пальто и быстро пошла к остановке, почти бегом.
В автобусе села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни, рекламные щиты, лица случайных прохожих – всё сливалось в одну размытую полосу. А в голове крутилось только одно:
«Я уже давно на него рассчитывала».
Эти слова звучали внутри, как заевшая пластинка. С каждым повтором становились тяжелее.
Дома Сергей ещё не вернулся с работы. Дима спал в своей комнате – маленький, разметавшийся по кровати, с любимым динозавром, прижатым к щеке. Катя тихо закрыла дверь, прошла на кухню и включила чайник просто для того, чтобы услышать знакомый звук закипающей воды. Ей нужно было что-то обычное, привычное, чтобы вернуться в реальность.
Когда Сергей пришёл, она уже сидела за столом, обхватив ладонями большую кружку с ромашковым чаем.
— Привет, — он поцеловал её в макушку. — Что-то случилось?
Катя посмотрела на мужа долго, внимательно. Искала в его глазах хоть тень того, что видела сегодня у его матери. Не нашла. Только усталость и привычную нежность.
— Я была у твоей мамы.
Сергей замер, не успев снять куртку.
— И?
— Она… — Катя сделала глубокий вдох, — считает, что квартира тёти Люды – это теперь общее семейное достояние. И что мы должны её продать и поделить деньги на троих.
Сергей медленно стянул куртку, повесил на крючок. Сел напротив. Молчал долго.
— Она прямо так и сказала?
— Почти слово в слово. И ещё показала табличку с расчётами. Сколько получим после налогов, сколько каждому достанется.
Он провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость.
— Катя… я даже не знаю, что сказать. Она мне ничего такого не говорила.
— А ты спрашивал?
— Нет, — честно ответил он. — Она только радовалась, что у нас теперь появилась возможность… ну… улучшить жилищные условия. Я думал, она просто по-матерински переживает.
Катя горько усмехнулась.
— Переживает. Да. Очень сильно переживает. Особенно о том, как эти деньги разделить.
Сергей потянулся через стол, взял её руку.
— Ты же знаешь, что я на твоей стороне. Это твоё наследство. Только твоё.
— А если мама будет настаивать?
Он отвёл взгляд. Всего на секунду, но Катя это заметила.
— Тогда я поговорю с ней. Чётко и серьёзно.
Катя кивнула. Хотела поверить. Очень хотела.
Но внутри уже поселилось маленькое, холодное сомнение.
На следующий день позвонила тётя Ира – подруга тёти Люды, которая была свидетельницей при составлении завещания.
— Катюш, ты как там? Не обижают?
Голос у тёти Иры был низкий, прокуренный, но всегда удивительно тёплый.
— Пытаются, — честно ответила Катя.
Тётя Ира хмыкнула.
— Я так и думала. Люда, когда писала завещание, специально просила меня присутствовать. Сказала: «Ира, если вдруг кто-то начнёт на Катю давить – напомни ей, что я не зря три ночи не спала, пока формулировки подбирала».
Катя почувствовала, как защипало в носу.
— Она правда так говорила?
— Слово в слово. И ещё добавила: «Катя – единственный человек, который никогда ничего от меня не требовал. Я хочу, чтобы у неё хотя бы раз в жизни было что-то только её. Без условий, без делёжки, без «а вот мы поможем»».
Катя молчала, боясь, что голос дрогнет.
— Спасибо, тёть Ир, — наконец сказала она тихо.
— Не за что. И ещё… Люда оставила тебе конверт. Я его только сейчас нашла, в старой шкатулке. Там записка и какая-то сберкнижка. Я могу завтра занести.
— Конечно. Приходите.
Вечером Сергей пришёл позже обычного. Молча поставил на стол пакет с любимыми Катюшиными пирожными из кофейни на углу.
— Мир? — спросил он, улыбаясь виновато.
Катя посмотрела на пирожные, потом на мужа.
— Мир будет, когда твоя мама перестанет считать мою квартиру своей.
Сергей вздохнул.
— Я сегодня с ней говорил.
— И?
— Она обиделась. Сказала, что ты её оскорбила. Что она всю жизнь для нас старалась, а теперь её выставляют чуть ли не вымогательницей.
Катя закрыла глаза.
— Я её не оскорбляла. Я просто сказала, что это моё наследство.
— Знаю, — Сергей сел рядом, обнял за плечи. — Но ты же понимаешь… она всю жизнь была уверена, что имеет право на всё, что есть у её сына. А ты теперь – не просто невестка. Ты человек с отдельной собственностью. Для неё это как… предательство.
— Предательство? — Катя резко повернулась к нему. — То, что я не хочу отдавать свою квартиру?
— Для неё – да. Она думает, что если мы семья, то всё должно быть общее.
— Тогда почему моя мама, когда была жива, никогда не лезла в твою жизнь? Почему не требовала, чтобы ты половину зарплаты отдавал ей «на семейные нужды»?
Сергей промолчал.
Потому что ответ был очевиден.
Потому что мама Кати умерла рано. Потому что у неё никогда не было такой возможности – контролировать, требовать, распределять.
А у Галины Петровны была.
И она привыкла.
Следующие две недели прошли в странной, натянутой тишине.
Галина Петровна не звонила. Не приглашала в гости. Не спрашивала, как дела у внука.
Сергей ходил мрачнее тучи. Катя видела, как ему тяжело. Видела, как он каждый вечер проверяет телефон – вдруг мама всё-таки напишет.
Но она молчала.
А потом, в один из самых холодных январских вечеров, раздался звонок в дверь.
Катя открыла – и замерла.
На пороге стояла Галина Петровна. В красивой шубе, с идеально уложенными волосами, с дорогой сумкой через плечо. И с улыбкой, от которой у Кати мгновенно похолодели пальцы.
— Добрый вечер, Катюшка, — ласково сказала свекровь. — Можно войти? У меня к тебе очень важный разговор.
Катя посторонилась.
Она знала. Прямо кожей чувствовала – сейчас начнётся вторая серия.
И что эта серия будет уже совсем другой. Не мягкой. Не «по-семейному».
А жёсткой.
Очень жёсткой.
Галина Петровна прошла в прихожую медленно, словно давала Кате время передумать и закрыть дверь перед её носом. Но Катя не закрыла.
Она молча провела свекровь на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки – ту, с мелкими розочками, которую Галина Петровна всегда называла «своей», и обычную белую для себя.
Сели напротив друг друга. Тишина была такая густая, что казалось – её можно резать ножом.
— Я долго думала, — начала Галина Петровна, глядя не на Катю, а куда-то в сторону, на календарь на стене. — И поняла, что погорячилась.
Катя не ответила. Просто ждала.
— Ты права. Квартира твоя. По закону, по совести, по всему. Я… переступила черту. — Она наконец посмотрела Кате в глаза. — Мне стыдно.
Слова прозвучали тихо, почти шёпотом. И в них не было ни привычной бархатной мягкости, ни театральной обиды. Только усталость. Настоящая, взрослая.
Катя почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не растаяло. Не простило сразу. Но дрогнуло.
— Зачем вы пришли сегодня? — спросила она спокойно.
Галина Петровна достала из сумки тонкую папку. Положила на стол.
— Вот. Это справка из БТИ. И выписка из Росреестра. Я специально съездила, взяла. Там чётко видно, что квартира оформлена только на тебя. Ни меня, ни Серёжу, ни кого-либо ещё там нет. И не будет, если ты сама не захочешь.
Она отодвинула папку ближе к Кате.
— Я показываю это тебе не для того, чтобы ты мне поверила на слово. А чтобы ты знала: я поняла. И больше не буду пытаться… влезть.
Катя открыла папку. Пробежала глазами по строчкам. Всё верно. Только её фамилия. Только её имя.
Она закрыла папку. Положила руки поверх неё.
— А деньги? — спросила она тихо. — Вы же говорили, что они нужны. Что Серёже тяжело. Что Диме нужна отдельная комната…
Галина Петровна горько улыбнулась.
— Деньги нужны всегда. Это правда. Но я ошиблась, решив, что они должны прийти оттуда. От твоей тёти. От твоего горя. Я… привыкла думать, что, если у кого-то из семьи что-то появилось – значит, это общее. Так было всю жизнь. Моя мама так жила. Я так жила. Но ты… ты другая. И, видимо, правильно делаешь.
Она замолчала. Потом добавила почти неслышно:
— Я просто испугалась. Испугалась, что теперь ты будешь жить лучше нас. Что Серёжа станет больше принадлежать тебе, чем мне. Что я останусь где-то на обочине. Глупо. Старая, дурацкая ревность.
Катя смотрела на свекровь и впервые за много лет видела в ней не «свекровь», а просто женщину. Одинокую. Уставшую. Боящуюся остаться ненужной.
— Я никогда не хотела отобрать у вас сына, — сказала Катя медленно. — И не хочу.
Галина Петровна кивнула. Глаза её блестели.
— Знаю. Теперь знаю.
Она встала. Подошла к окну, посмотрела на тёмный двор.
— Я хочу попросить прощения. Не для того, чтобы ты меня простила прямо сейчас. А просто… чтобы ты услышала. Прости меня, Катюша. За всё это. За слова, за расчёты, за то, что заставила тебя чувствовать себя чужой в собственной семье.
Катя тоже встала. Подошла ближе.
— Я не держу зла, Галина Петровна. Правда. Но я хочу, чтобы дальше всё было честно. Без «по-семейному» давления. Без намёков. Без обид, если я скажу «нет».
Свекровь повернулась. Улыбнулась – уже по-настоящему, хоть и грустно.
— Договорились. Если когда-нибудь сама захочешь поделиться – скажешь. А я больше не буду просить. И уж точно не требовать.
Они стояли молча. Потом Галина Петровна неожиданно шагнула вперёд и осторожно, почти робко обняла Катю.
Объятие было коротким. Но в нём не было ни капли фальши.
Когда свекровь ушла, Катя ещё долго стояла в прихожей, держа в руках ту самую папку со справками.
Потом прошла в комнату к сыну. Дима спал, свернувшись калачиком. Катя поправила одеяло, поцеловала его в тёплый висок.
А потом тихо сказала в темноту:
— Тёть Люд, спасибо. Ты всё правильно сделала.
Через неделю Сергей пришёл домой раньше обычного. В руках – букет белых хризантем и маленькая коробочка с любимым Катиным пирожным.
— Мама звонила, — сказал он, ставя цветы в вазу. — Долго говорила. Плакала даже.
Катя кивнула.
— И что ты ей ответил?
— Сказал, что горжусь тобой. И что ты права. И что я наконец-то понял, что значит – уважать границы другого человека. Даже если этот человек – твоя жена.
Он подошёл, обнял её сзади.
— Мы поедем смотреть квартиру на следующей неделе? — спросил тихо. — Только ты и я. Без советов, без расчётов. Просто посмотреть. Как ты захочешь.
Катя повернулась в его объятиях. Посмотрела в глаза.
— Поедем. Но решать буду я. И только я.
Сергей улыбнулся – легко, свободно.
— Договорились.
А за окном шёл снег. Большой, пушистый, настоящий. И впервые за много месяцев Кате показалось, что этот снег падает не для того, чтобы заметать следы. А для того, чтобы всё начиналось заново. Честно. Спокойно. По-настоящему.
Рекомендуем: