Тяжелая сумка с дачными кабачками оттягивала плечо, врезаясь жестким ремнем в тело, а ноги гудели после долгого пути от станции.
Вера остановилась у калитки, переводя дух и вдыхая густой, сладковатый аромат середины лета, настоянный на перезрелом крыжовнике и нагретой за день дорожной пыли.
Этот запах всегда обещал покой, тихий вечер с чашкой чая и полное отсутствие чужих голосов в её личном королевстве.
Дома должно быть пусто, ведь Степан уехал на рыбалку, а невестка Лена обещала быть у подруги.
Вера специально вернулась раньше, чтобы просто побыть одной в стенах, которые она столько лет наполняла уютом.
Но со стороны бани, прячущейся в глубине участка за густыми кустами малины, доносились странные звуки.
Это было не просто шуршание мышей или скрип старых досок, а что-то ритмичное, живое и совершенно неуместное для пустого дома.
Вера поставила сумку прямо на дорожку, и нижний кабачок глухо, с укоризной стукнул о плитку.
Она шагнула в высокую траву, стараясь ступать мягко, хотя сердце уже колотилось где-то в горле, заглушая вечерний стрекот кузнечиков.
Окошко предбанника светилось мутным, болезненным желтым пятном, прорезая сгущающиеся сумерки.
Стекло запотело изнутри, превращая происходящее там в зловещий театр теней, где фигуры расплывались и дрожали.
Вера подошла вплотную, чувствуя, как от бревенчатой стены веет жаром, сыростью и каким-то чужеродным, резким запахом.
Голос мужа, Степана Ильича, прозвучал так отчетливо и близко, словно он стоял прямо за тонкой перегородкой:
— Ой! Ленка! Больно же! Не дергай так резко, ты мне кожу сорвешь!
Мир качнулся, и привычная реальность пошла трещинами, как старый фарфор от удара.
Вера вцепилась рукой в шершавое бревно, чувствуя под пальцами каждую неровность старого дерева.
В голове моментально всплыли все пошлые анекдоты про свекровь, мужа и измены, но сейчас было совсем не до смеха.
Внутри разливался холодный, вязкий яд осознания, вытесняя все остальные чувства.
Голос невестки, обычно тихий, сейчас звучал звонко и даже с какой-то командирской ноткой:
— Степан Ильич, терпите! Вы же сами просили «под ноль», чтобы ни единого волоска!
«Под ноль».
Эта фраза ударила сильнее, чем могла бы ударить физическая оплеуха.
Вера зажмурилась, и в памяти всплыл образ Степана, который последние недели подозрительно долго крутился у зеркала, втягивая живот.
— Сейчас самое чувствительное место будет, внизу живота, так что расслабьтесь и просто дышите!
— Дышите... Уф-ф... Давай, только быстро! А-а-а! — стон мужа перешел в сдавленный, утробный рык, полный страдания и какой-то животной муки.
Вера открыла глаза, не в силах оторваться от гипнотизирующего, страшного зрелища в окне.
На запотевшем стекле мелькнула широкая, массивная тень спины мужа, а над ней угрожающе нависла тонкая тень Лены.
Она что-то делала руками, резко дергая, склоняясь к самому низу его живота, туда, где приличные люди носят белье.
В груди Веры поднялась горячая, удушливая волна, но это была не столько ревность, сколько брезгливость.
Обида за то, что они притащили эту грязь сюда, в её баню, которую она отмывала каждую субботу, где сушила мяту и душицу.
Ее святилище чистоты осквернили, превратив в какой-то притон.
Вера не стала кричать, не стала бить окна или ломиться внутрь, устраивая истерику на потеху соседям.
Ее взгляд упал на гвоздик у входа, где висел тяжелый, основательный амбарный замок — символ её власти над этим пространством.
Старый, чугунный, с толстой дужкой, он обычно ждал зимы, чтобы охранять баню от случайных бродяг.
Вера сняла замок, и холодный металл приятно, отрезвляюще лег в горячую влажную ладонь.
Она аккуратно, стараясь не звякнуть и даже не дышать, накинула дужку на петли двери.
Внутри продолжалась непонятная возня, слышалось тяжелое сопение Степана и успокаивающий шепот Лены.
Щелк.
Звук закрывающегося замка прозвучал сухо и коротко, как выстрел в густом вечернем воздухе, отрезая пути к отступлению.
Вера проверила замок на прочность, сильно дернув его на себя, чтобы убедиться в надежности ловушки.
Дверь не поддалась ни на миллиметр.
Вера отошла к старой лавочке под яблоней и села, выпрямив спину, словно проглотила лом.
Она положила руки на колени и глубоко, медленно вдохнула, стараясь успокоить бешеный ритм сердца.
Пахло смородиновым листом, остывающей землей и надвигающейся грозой, которая собиралась не только в небе, но и в её душе.
Внутри бани на секунду все стихло, словно обитатели почувствовали неладное.
Потом дверная ручка дернулась вниз — раз, другой, третий.
— Э! — голос Степана звучал глухо, недоуменно и немного испуганно. — Дверь заело! Ленка, толкай сильнее!
Удары в дверь стали настойчивее, превращаясь в панический стук.
Старые доски жалобно заскрипели под напором тел, но амбарный замок держал оборону крепко.
— Вера Павловна? — пискнул тонкий голос Лены. — Это вы там? Вера Павловна, откройте, пожалуйста, нас заклинило!
— Не открою, — спокойно, почти равнодушно сказала Вера, разглядывая носки своих запыленных туфель.
За дверью повисла пауза — тягучая, плотная, звенящая от напряжения.
Казалось, воздух там сгустился настолько, что его можно было резать ножом.
— Вера? — Степан перешел на тот самый бас, который обычно использовал, когда хотел показать, кто в доме хозяин. — Ты чего удумала, женщина? Открывай немедленно! Мы тут… паримся!
— Я прекрасно слышу, как именно вы там паритесь, — ответила Вера, доставая телефон из кармана. — Сидите, голубки, грейтесь, пока не сваритесь.
Она провела пальцем по экрану, снимая блокировку.
— Я пока участкового вызову, пусть зафиксирует факт морального разложения на семейной территории.
— Какой протокол?! — взревел Степан, и в его голосе прорезались истерические нотки. — Ты с ума сошла? Вера, тут жарко! У меня тут все горит! Мне смыть надо срочно!
— Ничего, Степа, потерпишь.
Вера запустила игру «Тетрис», и знакомая мелодия тихо пиликнула, внося сюрреалистичную ноту в происходящее.
— Адское пламя, говорят, еще горячее, так что привыкай заранее к температурному режиму.
Пальцы слегка дрожали, но она заставила себя сосредоточиться на падающих фигурках, укладывая их в ровные ряды.
Это успокаивало, помогало упорядочить хаос в мыслях и вернуть контроль над ситуацией.
— Вера, ты дура?! — Степан уже не сдерживался, переходя на личности. — Какое адское пламя? Открой дверь, у меня сейчас сердце прихватит от перегрева!
— Сердце у тебя здоровое, как у племенного быка, — отрезала Вера, не отрываясь от экрана и загоняя длинную палку в нужное место. — А вот совесть больная, и лечить ее надо радикальными методами.
Она слышала, как за дверью Лена что-то быстро, панически шепчет Степану, словно пытается его успокоить.
Вера живо представила их там: голых, потных, испуганных, запертых в тесном пространстве.
И ей стало нестерпимо, физически гадко от этой картинки.
Она вспомнила, как Лена называла её «мамой» на свадьбе, как смотрела преданными глазами.
Вспомнила, как Степан тридцать лет назад клялся в вечной верности у алтаря, держа дрожащую свечу.
— Мама! — крикнула Лена, и в её голосе отчетливо звенели слезы отчаяния. — Вы не так поняли, клянусь! Мы не можем тут сидеть! У Степана Ильича аллергия может начаться! Ему надо маслом намазаться!
— Маслом? — Вера усмехнулась, перевернув Г-образную фигурку в игре. — Ну конечно, маслом. Для скольжения, наверное? Чтобы ловчее было грешить?
— Да какое к черту скольжение! — взвыл Степан так, что вороны с березы разлетелись. — Вера! У меня спина к лавке прилипла!
— К лавке прилипла? — Вера нахмурилась, отрываясь от телефона. — Степа, не сочиняй небылицы. От страсти, что ли, прилип так сильно?
— От воска! — заорал муж, теряя остатки самообладания. — От гребаного воска! Вера, открой, я тебе все объясню! Я хотел сюрприз сделать!
Вера замерла, палец завис над экраном, а фигурка в игре упала не туда, завалив горизонт.
Воск? Какой еще воск в бане?
Из-за двери доносились уже не стоны, а откровенные вопли боли и отчаяния.
Теперь, когда Вера принюхалась, она различила новый запах, пробивающийся сквозь аромат бревен.
Пахло чем-то паленым, сладким и едко-химическим — так пахнет в дешевых салонах красоты.
Это был не запах дров и не запах измены.
Это пахло перегретой косметикой и человеческой глупостью.
— Сюрприз удался, — медленно произнесла Вера, поднимаясь с лавки и отряхивая юбку. — Я вот думаю, сыну позвонить сейчас или когда вы там окончательно… прилипнете друг к другу?
— Не звоните Паше! — завизжала Лена, и этот визг был полон неподдельного, животного ужаса. — Он нас убьет, если узнает! Вера Павловна, у меня полоски заканчиваются! Воск перегрелся! Он сейчас ожог получит!
Вера подошла к двери, вслушиваясь в звуки борьбы человека с материей.
Она слышала, как Степан отборно матерится, пытаясь отодрать что-то от своего тела.
Слышала характерный звук рвущейся бумаги и звонкие шлепки.
— Волосатый свитер! — орал Степан. — Ленка, ты сказала, будет не больно! Ты сказала, как пластырь — рраз и все!
— Вы дернулись, Степан Ильич! Теперь оно застыло комком, как цемент! Надо маслом размягчить!
— Где я тебе масло возьму? В ковше с водой?!
В голове Веры пазл начал складываться, но картинка выходила настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался в неё верить.
Эпиляция? Степан? Её Степан, который считал, что пользоваться кремом для лица — это уже потеря мужественности и предательство идеалов?
— Открывай! — Степан ударил в дверь кулаком с такой силой, что посыпалась труха. — Вера, я серьезно! Я сейчас дверь вынесу вместе с косяком!
— Попробуй, — сказала Вера ледяным тоном, в котором не было и тени страха. — Дверь дубовая, еще дед ставил. Замок амбарный. А ты там... прилипший и уязвимый.
Но она понимала: пора заканчивать этот цирк.
Если там действительно ожоги, то шутки кончились, и может понадобиться скорая.
Она достала ключ из глубокого кармана передника, ощущая его приятную тяжесть.
— Выходите. По одному. Руки держать так, чтобы я видела, и без глупостей.
— Да иди ты… — пробурчал Степан, но в голосе его слышалось облегчение.
— Руки! — рявкнула Вера так, что сама испугалась своего командирского голоса.
Она вставила ключ в скважину, и механизм поддался с тяжелым, скрежещущим звуком.
Вера распахнула дверь настежь, отступая на шаг назад и держа телефон наготове, как оружие видеофиксации.
На лавке сидел Степан, и вид его был жалок и величественен одновременно.
В одних трусах, красный, потный, взъерошенный, он напоминал вождя племени после неудачной охоты.
Но самое главное — его торс, его гордость.
Его плечи и спина, которыми он так гордился, называя себя «русским медведем», теперь представляли собой поле проигранной битвы.
Местами кожа была неестественно гладкой и багровой, как у ошпаренного поросенка перед разделкой.
Местами торчали куски застывшего желтого воска, вплавившиеся в остатки растительности.
А кое-где болтались приклеенные бумажные полоски, напоминая перья полуощипанной птицы, сбежавшей с кухни.
На животе, прямо вокруг пупка, застыла огромная, бесформенная восковая клякса, похожая на печать позора.
Лена стояла рядом, прижимая к груди электрический воскоплав, как спасательный круг.
Сама вся в пятнах воска, халатик сбился, глаза огромные, полные слез и ужаса перед свекровью.
— Это что? — Вера опустила телефон, чувствуя, как вся накопленная злость улетучивается.
Гнев, кипевший в ней минуту назад, наткнулся на эту абсурдную картину и с шипением испарился.
Его место занял истерический, неудержимый хохот, который рвался наружу пузырьками шампанского.
— Эпиляция… — хныкнул Степан, пытаясь прикрыть истерзанную грудь руками, но тут же поморщился от боли. — Вера, ты же сама говорила!
— Что я говорила? — Вера пыталась отдышаться, вытирая выступившие слезы.
— Что я на пляже в Турции буду как йети! — Степан посмотрел на неё с детской обидой. — Что тебе стыдно со мной в море заходить! Что я как обезьяна, и люди будут смеяться!
Вера прислонилась к косяку, чувствуя, как ноги подгибаются от смеха.
— Степа… Это было в девяносто восьмом году! Двадцать с лишним лет назад!
— Ну и что! — буркнул муж, насупившись. — Я запомнил. Слова ранят, между прочим. Вот… решил подготовиться к отпуску. Попросил Ленку, она же курсы косметолога закончила, сертификат имеет.
— Я хотела как лучше! — всхлипнула Лена, размазывая тушь по щекам. — Я думала, мы быстро… Пока вы не приехали. А вы нас закрыли! Воск перегрелся, он теперь не отдирается!
— Не отдирается… — повторила Вера, глядя на мужа. — Ой, не могу… Йети…
Она посмотрела на него — жалкого, смешного, идиота, но своего родного идиота.
— Сюрприз, значит, — Вера покачала головой, успокаиваясь. — Ну, спасибо, удружил. Удивил так удивил. Я думала, вы тут камасутру изучаете на практике, а вы… кружок «Умелые ручки» открыли.
Степан попытался встать, но полоска на боку предательски натянулась.
— А-а-а! Вера, помоги! Сделай что-нибудь, сними эту гадость!
— Помоги ему, — вздохнула Вера, обращаясь к Лене. — А то он сейчас себе кожу снимет вместе с дуростью и останется без шкуры.
Она шагнула в предбанник, где смешались запахи лаванды, мужского пота и паленого волоса.
На полке стояла бутылочка с детским маслом, которую Лена, видимо, принесла с собой для процедуры.
Вера взяла её, ощущая приятную, осязаемую тяжесть в руке — инструмент спасения.
— Ладно, «любовники». Поворачивайся спиной, горе луковое. Будем оттирать вашего деда.
Она плеснула масла на ладонь.
— А то Пашка приедет, решит, что мы тут секту организовали. Общество лысых и блестящих.
Они оттирали его в четыре руки, работая слаженно, как бригада скорой помощи.
Лена всхлипывала, прося прощения через каждое слово и движение.
Вера молча лила масло на спину мужа и с силой терла ватными дисками, не жалея сил.
Воск поддавался неохотно, оставляя красные разводы и заставляя Степана шипеть сквозь зубы.
Он сидел на лавке, блестящий от масла, лысый проплешинами, и выглядел как большой, грустный младенец, которого наказали за шалость.
— Все, — выдохнула Вера, бросая последний грязный диск в таз. — Больше не могу, руки устали. Остальное сам доскребешь в душе.
— Спасибо, Верочка, — прошептал Степан, боясь пошевелиться. — Ты у меня золотая. Я больше никогда… Никаких экспериментов. Буду ходить медведем, как природа создала.
Мир, казалось, был восстановлен, и хрупкое равновесие вернулось в семью.
И тут телефон Лены, лежащий на подоконнике, ожил и завибрировал.
Мелодия звонка прорезала влажный воздух, заставляя всех вздрогнуть.
Видеосвязь. На экране высветилось: «Любимый муж».
— Это Паша! — Лена в ужасе округлила глаза, глядя на телефон как на бомбу. — Что делать? Он увидит!
— Отвечай, — скомандовала Вера, быстро оценив обстановку. — А то подумает, что случилось что-то страшное. Только камеру на меня направь, не на отца. Живее!
Лена дрожащими пальцами нажала «принять», стараясь не выронить гаджет.
— Привет, любимая! — лицо Паши расплылось в широкой улыбке на весь экран. — Мам, привет! И ты там? А чего вы все в бане заперлись? Субботник у вас?
Вера улыбнулась в камеру самой естественной из своих улыбок, стараясь широкой спиной загородить блестящего Степана.
— Привет, сынок. Да так… спа-процедуры у нас. Девочковые дела, маски, пилинги.
— А, понятно, красоту наводите, — кивнул Паша. — Бать, ты там? А чего ты такой… странный? Блестящий весь? И какой-то… плешивый?
Степан, который пытался спрятаться за веником в темном углу, все-таки попал в кадр краем плеча.
— Это… новый скраб, — мгновенно нашлась Вера, не моргнув глазом. — Омолаживающий, с эффектом сияния.
— Ну вы даете, модники, — хохотнул Паша. — Ладно, я чего звоню-то. Я уже подъехал, ворота открывайте. И, кстати, я не один. Я с сюрпризом.
Слово «сюрприз» заставило всех троих вздрогнуть одновременно.
— С каким еще сюрпризом? — настороженно спросил Степан из своего угла, прикрываясь тазиком.
— Ну… — Паша на секунду замялся, словно подбирая слова. — Я встретил в городе дядю Колю. Николая Ильича.
Повисла тяжелая пауза, в которой было слышно только жужжание мухи.
— Колю? — переспросил Степан шепотом, словно имя брата было запрещенным заклинанием. — Моего брата?
— Ага. Того самого, с которым вы десять лет не разговаривали из-за бабушкиного наследства. Он хочет помириться. Я его привез, мы уже у ворот стоим.
Степан побелел так стремительно, что это было видно даже сквозь красноту от эпиляции.
— Колю?! Николая?! Сюда?! Сейчас?!
— Да, пап. Он уже выходит из машины. Говорит, хочет руку пожать, прошлое забыть, начать с чистого листа.
Паша отключился, оставив их в оглушающей тишине.
Степан в панике заметался по тесному предбаннику, сбивая тазы и ковши.
Он схватил полотенце, пытаясь прикрыться, потом бросил его, схватил халат.
— Вера! — его голос сорвался на визг раненой чайки. — Вера, закрывай дверь! Обратно закрывай, быстро!
— Зачем? — искренне удивилась Вера, глядя на мужа. — Коля мириться приехал. Родной брат, одна кровь. Десять лет не виделись.
— Ты не понимаешь! — Степан схватил её за руки, оставляя жирные масляные следы на её одежде. — Мы с ним поспорили! Тогда, десять лет назад, когда ругались!
— На что вы могли поспорить?
— На ящик коньяка! Коллекционного! И… на мою «Ниву»!
— На «Ниву»? — брови Веры поползли вверх, достигая линии волос. — На нашу машину?
— Да! Я в запале крикнул, что скорее сбрею все волосы на груди, чем он станет приличным человеком! А он сказал: «Если я когда-нибудь увижу тебя лысым как младенец, значит, ты признал поражение, я победил, и ты отдаешь мне ключи и коньяк!»
Степан трясся всем телом.
— Вера, если он меня таким увидит — я разорен! Я позор семьи! «Ниву» жалко, я её только перебрал!
Вера посмотрела на «лысого» мужа, похожего на жертву неудачного эксперимента.
На его гладкую, блестящую от масла грудь, где предательски отсутствовала растительность.
На перепуганную Лену, вжавшуюся в стену.
На открытую дверь, за которой уже слышался шум мотора у ворот.
Она перевела взгляд на амбарный замок, который все еще висел на одной дужке, ожидая своей участи.
Медленно, очень медленно на её лице расплылась улыбка.
Это была не добрая улыбка любящей жены.
Это была улыбка хозяйки положения.
Она взяла замок, ощущая его холодную власть.
Щелкнула дужкой.
И повесила его на петли, преграждая выход из предбанника.
— Вера! — выдохнул Степан, не веря своим глазам. — Ты чего? Закрой нас! Спрячь! Скажи, что меня нет, что я умер!
— Закрыть? — Вера задумчиво провела пальцем по металлу. — Ну, можно и закрыть. А можно и открыть. Пусть Коля заходит. Посмотрит на твои… спа-процедуры. Оценит гладкость кожи.
— Вера, не губи! — взмолился Степан, падая на колени. — Все, что хочешь! Любое желание!
— Все, что хочу? — переспросила она тихим, вкрадчивым голосом.
За воротами громко хлопнула дверца машины.
Послышался уверенный, громкий голос Николая Ильича: «Есть кто дома? Хозяева!»
— Степа, — Вера наклонилась к мужу. — Помнишь, я просила беседку перестроить? Ту, старую, гнилую, которую ты снести хотел, но все руки не доходили?
— Помню! Перестрою! Сам! Своими руками, на этой неделе! — закивал Степан как китайский болванчик.
— И розы мои… Ты обещал не ставить мангал рядом с ними, дым им вредит.
— Не буду! Клянусь здоровьем! На другой конец участка унесу, за сарай!
— И шубу, — добавила Вера, глядя ему прямо в расширенные от ужаса глаза. — Не норковую, простую. Но новую. И теплицу поликарбонатную.
— Две шубы! Три теплицы! Вера, он уже идет по дорожке! Я шаги слышу!
Шаги по гравию действительно приближались, тяжелые и неотвратимые.
Вера стояла, положив руку на замок, как страж врат.
Она чувствовала свою безграничную власть.
Не ту, что дают крики и скандалы, а ту, что дает спокойствие и знание момента.
— Ну, смотри, Степан Ильич, — сказала она. — Слово — не воробей. А брат твой — не я, он церемониться не будет, ключи от машины живо заберет.
Она сняла замок и спрятала его в глубокий карман передника.
Тяжелый, надежный.
Ее талисман.
— Ленка, кидай ему халат, — скомандовала Вера. — Быстро! А ты, Степа, замотайся по самую шею, чтобы носа не было видно. Скажешь, что простыл. Озноб у тебя страшный, лихорадка. Понял?
Степан судорожно кивнул, натягивая на себя розовый махровый халат Лены, который был ему мал размера на три, но грудь закрывал надежно.
— Понял, Верочка. Озноб. Сильный озноб. Я умираю.
Вера толкнула дверь наружу, впуская вечернюю прохладу.
На пороге стоял Николай Ильич — постаревший, седой, но с той же хитрой, прищуренной улыбкой, которую Вера помнила.
— Ну, здорово, родственнички! — прогремел он басом. — А я думаю, чего вы там заперлись? Тайны мадридского двора разводите?
Вера вышла ему навстречу, спокойно вытирая руки о передник.
Уверенная. В своей бане. На своей земле.
— Здравствуй, Николай Ильич, — улыбнулась она сдержанно. — Никаких тайн. Просто Степан у нас… немного приболел. Знобит его сильно. Но ради такого редкого гостя он, конечно, выйдет.
Она обернулась к темному проему.
Из темноты предбанника, кутаясь в нелепый розовый халат, выполз блестящий от масла Степан.
— Привет, брат, — прохрипел он, стараясь не делать резких движений, чтобы халат не разошелся. — Давно не виделись.
Коля прищурился, внимательно глядя на странный наряд брата, скользнул взглядом по блестящему лбу, но потом махнул рукой.
— Эх, Степка! Да черт с ним, с прошлым! Живой — и ладно!
Он шагнул вперед и сгреб брата в медвежьи объятия.
Степан пискнул, когда брат хлопнул его по спине, но стерпел.
Вера смотрела на них, чувствуя тяжесть замка в кармане.
Она знала: беседка будет новой. А розы останутся.
Николай отстранился, продолжая держать Степана за плечи, и вдруг его лицо изменилось.
Он странно повел носом, втягивая воздух.
— Слушай, брат, — тихо сказал Николай, и улыбка сползла с его лица, уступая место холодному подозрению. — А пахнет-то от тебя… знакомо.
Он перевел взгляд на Веру, потом на выглядывающую из бани Лену, и его глаза сузились.
— Это ведь не лекарство, Степа. Это воск. Тот самый, которым моя бывшая жена пользовалась.
Николай медленно потянул руку к вороту розового халата Степана.
— А ну-ка, покажи грудь, «больной». Сдается мне, ты мне кое-что должен. И я приехал не просто мириться, я приехал забрать долг.
В тишине сада отчетливо щелкнул замок багажника машины Николая, словно приглашая погрузить туда ящик коньяка.
Вторую часть рассказа читать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.