Воскресный обед для нашей семьи был священным ритуалом. Тридцать четыре года я так же запекала индейку в духовке и накрывала белую скатерть. Стол неизменно украшался маминым сервизом и бабушкиными стаканами из чешского стекла.
— Мам, опять пригорела! — смеясь, крикнула Ирина из кухни.
— Ах ты господи! — всполошилась я и бросилась спасать индейку.
Николай сидел в своём любимом кресле и смотрел новости. Как обычно. Он даже не поднял головы, когда я запричитала. В тридцать четыре года брака даже не такие мелочи начинают раздражать.
— Папа, помоги маме! — строго сказала Ирина.
— Твоя мать справится. Она же хозяйка, — буркнул он, не выключая телевизор.
Вот оно, наше счастливое семейство. Дочка приехала погостить на выходные, сын придёт через час, а мы уже как старики, которые здороваются только по привычке.
— Николя, хоть бы за стол сядь. Всё готово.
— Иду, иду, — проворчал он, но словно демонстрировал, что тянется.
За столом собрались все. Ирина что-то болтала с сыном и внуками, сын традиционно опоздал на полчаса, а Николай ставил тарелку с таким видом, словно делает такую огромную жертву.
— Помнишь, — смеясь, начала я, накладывая индейку, — как в восьмидесятом одна из моих подруг утверждала, что ты женишься на мне только карьеры ради? Ведь какая же глупость! Ты же тогда работал на заводе.
Воцарилась странная тишина. Николай остановил вилку на полпути ко рту.
— Чего?
— Ну помнишь же! Светка говорила, что мужчины выбирают не тех, кого любят, а тех, кто полезен. А вот смотри — тридцать четыре года!
Николай отложил вилку. Лицо его побледнело.
— Если бы я тогда не остался с тобой, жизнь у меня была бы другая.
Слова сказал тихо, но каждое слово прозвучало как удар. Все за столом потеряли улыбки. Ирина что-то мешала в тарелке. Сын отложил ложку.
— Николя, ты что?
— Ничего я не врал. Ты же спросила, помню ли я. Помню.
Голос у него был совершенно спокойный. Равнодушный. Этот тон меня пугал больше, чем если бы он закричал.
— Николя!
— А что? Правду говорю. Тогда у нас вся компания отговаривала жениться. Говорили, что рано. Что я талантливый, получу образование, вот такой карьеры сделаю у самых.
Николай посмотрел на меня впервые за многие годы — посмотрел по-настоящему. И в этом взгляде не было ни привязанности, ни теплоты.
— А ты же старательная. Надо было нам же второй доход в семье, когда дети появились.
— Николай! Как ты можешь! Перед детьми!
— А что перед детьми? Они же уже взрослые. Пусть знают, как в настоящей жизни происходит.
Ирина встала из-за стола.
— Пап, тебе что, нездоровится?
— Здоровье у меня нормальное. Просто устал...
Николай поднял голову и посмотрел грозно.
— Устал от чего, Николя? — шёпотом спросила я.
Он усмехнулся. Плохо усмехнулся.
— От всего этого. От этих ваших семейных обедов, от притворства, от того, что нам приходится изображать счастливую семью.
Слова повисли над столом как тяжёлые тучи. Я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Тридцать четыре года. Тридцать четыре года приготовленных обедов, выстиранных рубашек, бессонных ночей у детских кроваток... И только сейчас я понимаю, что всё это время жила в одной комнате с чужим человеком.
— Папа, ты сошёл с ума? — Ирина вскочила из-за стола. — Мама всю жизнь тебе отдала!
— Отдала? — Николай горько смеётся. — А вы спросили у меня, хотел ли я принимать эти подарки?
— Ты так говоришь, словно я изнасиловала тебя! — закричала я, вставая. — Словно принуждала жениться!
— А не принуждала? Помнишь, как летом восьмидесятого плакала, что я собираюсь уезжать учиться в Ленинград? Как говорила, что без меня пропадёшь?
Это было так давно... Мне казалось, эти минуты давно забыты.
— Я не была... Я не принуждала! Я любила!
— Любила, — кивнул он. — Вот именно, любила. А я?
Вопрос повис в воздухе. Сын сидел, уставившись в тарелку, Ирина тёрла слёзы. А я понимала мало, почему в моей груди так колёт тошнота.
— Говори! — потребовала я. — Если уж начал, договаривай до конца!
— Хочешь правду?
— Хочу!
Николай глубоко вздохнул.
— Когда мы только поженились, я думал, что любовь придёт. Думал, что привыкну, что разлюблю. Ведь ты такая хорошая, заботливая...
— Но?
— Но она не пришла, Вера. Никогда. Я привык, да. Но это не любовь. Это просто... сожительство.
Каждое его слово пронзало меня. Как тысячи битых стёкол.
— Тогда почему остался?
— А ради кого? Дети, дом, работа... Выходит, я трус, да? Струсил. Думал, что ещё рано менять жизнь. Потом думал — уже поздно.
— И что теперь? Что сейчас?
— А сейчас мне шестьдесят лет. И когда слушаю, как ты рассказываешь о тех временах, понимаю: зря потратил жизнь. И твою, кстати, тоже.
— Не надо так говорить! — Ирина всё ещё не могла поверить. — Вы счастливы!
— Мы привыкли. Это разные вещи.
Молчание затягивалось. Я сидела, пытаясь осмыслить услышанное. Тридцать четыре года. Половина моей жизни.
— Значит, всё это время ты врал?
— Не врал. Старался убедить себя. Старался быть хорошим мужем.
— Хорошим мужем? — я зло смеюсь. — Ты называешь это хорошим мужем? Притворяться тридцать четыре года?
— А я и не притворялся. Я старался.
— Старался? — голос мой восходил до визга. — Старался и жил каждый день со мной как с чужой?
— Не было никаких чужих...
— Были ночи, когда ты целовал меня!
— Были.
— И когда называл любимой!
— Называл.
— И зачем? Зачем, если не любил?
Николай пожал плечами. Как бездушно это было зрелище — мой собственный муж равнодушно объясняющий, почему разрушает наш брак.
— Потому что так надо было, Вера. Мужчина и жена, потом дети... Все делают так.
— Значит, я тебе была обузой?
— Нет. Не так же.
— А как?
Он надолго молчал.
— Значит, всё это время я тебе была в обузу? — вопрос вырвался из груди точно крик.
— Не так...
— А так как? Объясни мне, как!
Сын сидел молча, ссутулившись. Ирина плакала, прикрыв лицо ладонями. А я боялась их реакций — боялась того, что сейчас услышу.
— Ты была... удобной, — тихо сказал Николай.
— Удобной?
— Ты кормила, стирала, убирала. Воспитывала детей. Никогда не устраивала скандалов, не сканировала по подозрениям. Была домохозяйкой.
— Домохозяйкой, — повторила я. — Понятно.
— Вера, ну а что? Разве не так? Мы вместе вырастили детей, купили дом...
— Нет, Николай! НЕ мы! Я! Я бегала по родительским собраниям, я сидела с больными детьми по ночам, я занималась их учёбой! Где был ты тогда?
— Я же работал...
— И я тоже работала! Восемь часов на фабрике, потом дом, дети, ужин, стирка! А выходные опять дом! Когда я отдыхала, Николай? Ответь мне!
Он молчал. Знал, что возразить нечего.
— И где были твои слова о любви, когда я девять месяцев ходила беременная с Ирой? Когда пять ночей не спала с новорождённым малышом? Когда у меня началась депрессия после рождения Серёжи?
— У вас не было депрессии...
— НЕ было? — я захохотала истерично. — Николай, я девять месяцев плакала каждый день! Девять месяцев! Каждое утро просыпалась с ощущением, что мир рушится!
— Ты мне ничего не говорила...
— Да потому что ты не слушал! Ты приходил домой, ужинал и садился за телевизор!
Ирина подняла слёзные глаза.
— Мам, да я знала, что тебе плохо. Я всё помню. Ты пыталась с папой разговаривать, а он отмахивался.
— Иришка... — Николай побледнел.
— Не ври, папа! Я помню, как мама плакала в ванной. Помню, как в четыре года просила тебя погулять с нами во дворе, а ты сказал, что устал.
— А я помню, — тихо сказал сын, — как ты говорил маме, что она слишком много жалуется.
Я так и сидела, слушая, как мои собственные дети рассказывают о том, чего я сама пыталась не замечать. О чётких болезненных воспоминаниях, которые за несколько минут перечеркнули любовь, которую я заставляла себя чувствовать.
— Хватит! — заорал Николай, вставая. — Хватит меня обвинять! Да, было всякое. Но ведь не только я виноват!
— А теперь ты ещё и меня виноватым делаешь?
— Да да, тебя! Ты же никогда не навязывала своё мнение мне! Никогда не спрашивала, чего Я хочу! Никогда!
— Чего ты хочешь? Говори!
— Я хотел путешествовать! Хотел учиться дальше! Хотел жить не такой скучной, предсказуемой жизнью!
Его глаза полыхали исступлённым гневом. Впервые за все годы совместной жизни я видела его настоящего.
— А я мешала?
— Ты мне мешала, точно как лиана, которая обвивается вокруг дерева и не даёт расти! Твоя любовь — это удушье!
— Я любила тебя!
— Никому не нужна такая твоя любовь, Вера!
Мир потемнел. Буквально. Как будто выключили свет. Я увидела себя со стороны — пятидесятивосьмилетнюю женщину, полную иллюзий, которая всю жизнь заблуждалась.
— Ириша, Серёжа, — проговорила я твёрдо, — собирайтесь. Возвращайтесь домой.
— Мам... — невнятно сказала Ирина.
— Не мам. У вас есть свои семьи и свои дети. А я схожу к тебе.
Встала, сняла обручальное кольцо и положила его на стол. Тридцать четыре года оно не снималось с моего пальца.
— Ты куда? — негромко спросил Николай.
— К Ирине на дачу. Подумать.
— Надолго?
Я посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила полвека.
— Не знаю, Николай. Не знаю.
У Ирины я просидела три дня. Плакала, пила чай, смотрела в окно. Дочь не решалась задавать вопросы, только иногда гладила меня по плечу.
— Мам, может быть, стоит вернуться? Поговорить?
— О чём, Иришенька? — усмехнулась я. — О том, что тридцать четыре года моей жизни оказались ошибкой?
— Не говори так.
— А почему? Это же правда. Я встречалась с Николаем в девятнадцать лет. Вышла замуж в двадцать четыре. Родила вас. И что? Сейчас выясняется, что всё это время я присутствовала в чужом спектакле.
Телефон звонил беспрерывно. Николай звонил каждые полчаса. Я не поднимала трубку.
На третий день позвонил сын.
— Мам, папа в ужасном состоянии. Он почти не ест.
— А, значит, мне теперь ещё и его жалеть?
— Он говорит... он говорит, что всё это время не хотел тебя обижать.
— Не хотел, но обижал. Каждый день. Каждую минуту.
На пятый день пришла мама. Восьмидесятишестилетняя, слегка сухая и крепкая.
— Чего киснешь тут?
— Мамуль, я не кисну. Освобождаюсь.
— От чего?
— От жизни, которой мне никогда не принадлежала.
Мама посмотрела на меня внимательно.
— Вера, ты всерьёз лишилась рассудка?
— Наоборот, мам. Впервые за пятьдесят лет обретаю его.
— Николя — хороший мужчина.
— Для кого хороший, мам? С его точки зрения или с моей?
— Он не пьёт, не изменяет, деньги домой носит...
— А не любит, мам. Никогда не любил.
Мама замолчала. Потом тихо спросила:
— А разве только любовь?
— А что ещё?
— Привычка. Взаимопонимание. Дом. Семья.
— Всё это может быть с любовью, мам. И наоборот.
Мама вздохнула.
— В вашем поколении всё сложно. В наше время было проще.
— Было проще или просто вы не замечали?
На седьмую ночь я вышла в сад. Осень вступила во все свои права — листья засыхали, ветер становился холоднее. Сидела на скамейке и думала.
О чём? О том, что в пятьдесят восемь лет кажется очень поздним для новых начал. О том, что дети взрослые, и могут обходиться без меня. О том, что двадцать лет до пенсии — это достаточно времени, чтобы жить по-своему.
За спиной услышала шаги.
— Верочка.
Обернулась. Николай. Усталый, постаревший.
— Ты как меня нашёл?
— Ирина сказала.
Он присел рядом.
— Можно?
Я кивнула.
— Я понял... то что наделал.
— Понял?
— Я был подлецом. Все эти годы.
— Был.
— И можешь разве простить?
Я подумала.
— Не знаю, Николай. Не знаю.
— Хочешь развода?
— Хочу развода со старой жизнью. С женщиной, которой я была для тебя. Хочу перестать изображать счастье.
— А могли бы мы начать заново?
Я посмотрела на него. Седые виски, усталые глаза, знакомые руки.
— Попробовать.
— Не стать, просто попробовать. Попробуем научиться. Научиться быть честными друг с другом.
— Без притворства?
— Без притворства.
— Без обязательных поцелуев на ночь?
— Без.
— И вообще без привычной жизни. Как новая пара, которая изучает друг друга.
Молчание затягивалось. Осенняя ночь казалась мягкой.
— Знаешь, я поеду к морю на той неделе. По путёвке оздоровительной. Одна.
— На сколько?
— На месяц.
— И потом?
— Потом мы встретимся и увидим. И серьёзно поговорим. Без детей, без гостей, без привычных масок. Честно.
— Это возможно... после стольких лет?
— Не знаю, Николай. Но стоит попробовать.
Он кивнул.
— А я тебя жду.
— И жди.
Встала и пошла к дому. Впервые за долгое время чувствовала себя живой. Свободной. Настоящей.
Получится ли — узнаю. Но, по крайней мере, впервые в жизни моё счастье зависит от меня.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: