Артём смотрел в окно поезда, и каждый стук колёс отдавался в груди глухим эхом. Крым. Море. Лиза. И её отец — человек, чьё молчаливое одобрение значило для него больше, чем он готов был признать.
Он давно мечтал об этой поездке. Не просто о отпуске — о точке отсчёта. О моменте, когда всё станет по‑настоящему. Лиза говорила, что отец редко приглашает кого‑то в свой дом. Это был знак доверия. И Артём понимал: если он пройдёт это испытание, если сумеет не оплошать, всё может измениться.
Но за этим «может» таилось и другое: страх. Он рос без отца. Никогда не знал, каково это — чувствовать мужскую руку на плече, слышать сдержанное «молодец». И теперь, глядя на строгого, подтянутого отца Лизы, он ловил себя на мысли: А вдруг я не тот, кого он хотел бы видеть рядом с дочерью?
Дом стоял на склоне, увитый виноградом и жасмином. Воздух пах солью, нагретой глиной и чем‑то неуловимо домашним. Лиза взяла его за руку.
— Не волнуйся, — шепнула она. — Он просто такой. Молчаливый.
Артём кивнул, но внутри всё сжалось.
Отец Лизы встретил их на крыльце. Высокий, седоволосый, с глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он пожал Артёму руку — крепко, без улыбки.
— Добро пожаловать.
Ужин начался хорошо. Жареная рыба, домашнее вино, тихий разговор. Артём старался быть внимательным, слушать, не перебивать. Но с каждым бокалом внутри нарастало странное возбуждение — смесь радости, тревоги и давнего чувства недостаточности.
— Ты ведь хочешь стать архитектором? — спросил отец Лизы, глядя куда‑то в сторону моря.
— Да, — Артём сглотнул. — Пока работаю в бюро, но мечтаю о своём деле.
— Мечта — это хорошо. А план?
— Ну… — он запнулся. — Сначала опыт, потом…
— Опыт без плана — просто время.
Лиза под столом коснулась его колена. Артём улыбнулся, но внутри уже закипало раздражение. Почему он так давит?
Ещё бокал. Ещё шутка — слишком громкая, слишком резкая. Он рассказывал о смешном случае на работе, но сам слышал, как голос становится неестественно бодрым, а слова — лишними.
— А потом я говорю: «Это не фасад, это лицо здания!» — он хохотнул, но в ответ — только вежливая улыбка отца Лизы и напряжённый взгляд Лизы.
Когда Артём, пошатываясь, попытался обнять её при отце, Лиза резко отстранилась.
— Хватит, — её голос был тихим, но твёрдым.
— Что? Я просто…
— Ты просто перепил.
Она встала, не глядя на него, и сказала отцу:
— Я устала. Пойду спать.
Артём хотел пойти за ней, но ноги не слушались. Он остался сидеть за столом, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Отец Лизы молча допил чай, поставил чашку и произнёс:
— Она заслуживает лучшего.
Эти слова ударили, как пощёчина.
Утром Артём проснулся с тяжёлой головой и ещё более тяжёлым сердцем. В доме было тихо. Он вышел на веранду — Лиза уже собрала вещи.
— Я уезжаю, — сказала она, не глядя на него. — Не надо меня провожать.
— Лиза… — он шагнул к ней, но она отступила. — Прости. Я не хотел. Я просто…
— Просто — это уже слишком часто, Артём.
Она закрыла за собой калитку. Он слышал, как такси тронулось с места, но ещё долго стоял, вцепившись в перила, пока запах жасмина не смешался с солёным ветром и не стал чужим.
Дни потянулись однообразно. Артём бродил по берегу, и море, которое ещё вчера казалось обещанием счастья, теперь выглядело холодным и равнодушным.
Он вспоминал каждую свою ошибку:
- как громко смеялся, когда надо было промолчать;
- как хвастался несуществующими достижениями;
- как не заметил, как её глаза стали стеклянными.
Однажды он нашёл на пляже гладкую гальку с дырочкой — «куриный бог», как называла такие камни его бабушка. На счастье. Он сжал её в ладони, но счастья не пришло. Только ощущение, что всё уже позади.
По вечерам он сидел на пирсе, глядя, как солнце тонет в воде. Багряные отблески на волнах напоминали кровь. Он думал о том, как мог бы всё сложиться:
- если бы он выпил меньше;
- если бы промолчал в нужный момент;
- если бы просто был собой, а не тем, кем, как ему казалось, её отец хотел его видеть.
Иногда ему чудился её голос: «Ты всегда знаешь, как испортить момент». Он закрывал глаза, и перед ним всплывали её руки — тонкие, с кольцами на пальцах, — как она поправляет волосы, как держит чашку, как отстраняется от него.
Он писал ей сообщения — короткие, сбивчивые:
«Прости».
«Я был дураком».
«Давай поговорим».
Она не отвечала.
Однажды утром он проснулся от крика чаек. В доме пахло кофе — отец Лизы уже был на кухне. Артём хотел уйти, но старик жестом остановил его.
— Останься.
Они сидели молча. Потом отец Лизы налил ему кофе.
— Ты любишь её?
Артём сжал чашку.
— Да.
— Тогда почему ты так боишься?
Вопрос ударил в самое сердце. Боюсь. Да. Он боялся не оправдать ожиданий. Боялся, что его «я» — недостаточно. Боялся, что, если покажет себя настоящего, его отвергнут.
— Я хотел… быть лучше.
— Лучше — это не когда ты пьёшь и шумишь. Лучше — когда ты честен. Даже если страшно.
Артём закрыл лицо руками. Впервые за эти дни ему захотелось не оправдываться, а просто сказать правду.
— Я подвёл её. И себя.
Старик кивнул.
— Теперь решай: будешь тонуть в вине или выплывешь.
Артём остался в Крыму дольше, чем планировал. Не потому, что хотел насладиться отдыхом, а потому, что не знал, куда идти дальше.
Он ходил по тем же местам, где они гуляли с Лизой:
- по набережной, где она смеялась над его шутками;
- к скале, где они сидели в тишине;
- в маленькое кафе, где она заказывала чай с чабрецом.
Теперь всё это было чужим.
Однажды он нашёл её заколку — ту, с бирюзовой бусинкой, которую она любила носить в волосах. Он сжал её в кулаке, и на мгновение ему показалось, что он чувствует её тепло. Но это был лишь обман.
Вечером он стоял на берегу, глядя, как волны смывают следы на песке. Всё смывается. Он достал из кармана заколку и бросил её в море.
— Прости, — прошептал он.
Ветер унёс его слова.
Он не ждал чуда. Не надеялся, что она вернётся. Он просто знал: теперь всё будет иначе. И это «иначе» — навсегда.
На следующий день он купил билет домой. Когда поезд тронулся, он смотрел в окно, а за спиной оставалось море — красивое, равнодушное, чужое.
И только в груди, где раньше было тепло, теперь была пустота. Окончательная. Необратимая.
История девушки, поехавшей покорять столицу здесь.