Не родись красивой 70
Ольга прищурилась, всмотрелась. Даже протёрла глаза рукавом — глупо, по-детски, будто зрение могло обмануть её из-за усталости.
— Марина… — едва слышно прошептали её губы.
Имя сорвалось само, раньше мысли.
И тут же разум резко, почти грубо оттолкнул это предположение.
«Этого не может быть», — сказала она себе.
Как Марина, та самая Маринка из деревни, где она жила у Мироновых,, могла оказаться здесь? Среди тех, кого объявили врагами народа? Маринка была простая, деревенская, из обычной крестьянской семьи. Не барской. Та девчонка, что смеялась звонко, пела песни, смотрела на Кондрата открытыми, упрямыми глазами.
И потом — ребёнок.
Откуда у деревенской девчонки младенец?
Мысли спутались, потяжелели. Они не укладывались в одно целое, не складывались в картину — лишь давили, тянули вниз. Ольга почувствовала, как одинока. Как от безысходности она готова узнать в чужом человеке знакомого, только бы не оставаться одной, только бы было с кем сказать словечко. Она медленно опустила голову на колени, обхватила их руками, словно стараясь удержать себя в этом мире, не рассыпаться.
Плечи её задрожали.
Она плакала беззвучно, сдержанно. Она обещала себе не плакать. Ни здесь, ни перед людьми, ни вообще. Но обещания эти ничего не стоили. Слёзы сами наворачивались на глаза, текли, не спрашивая разрешения.
Неделя.
Всего одна неделя, как она оказалась в этом здании. А казалось, прошла целая жизнь.
Каждый день, каждый час Ольга возвращалась памятью к тому роковому мгновению, когда всё окончательно рухнуло. Она помнила его до мельчайших подробностей — запах мыла и щёлочи, влажный, липкий воздух мыльной фабрики, гул машин, от которого начинала болеть голова.
И помнила его — молодого парня, с дерзкой, почти весёлой улыбкой. Как он ткнул в неё пальцем, не зло, а с каким-то праздным любопытством, и громко сказал:
— Господи, святы… да неужто наша барыня собственной персоной на нашу мыльную фабрику пожаловала? Ольга Григорьевна, вы ли это?!
И как бы она ни старалась забыть, кем была раньше, мир не позволил ей этого сделать.
Тот день ничем не отличался от остальных — по крайней мере, так казалось с утра.
Рабочая смена начиналась одинаково: шум шерстяной фабрики, запах сырья, тяжёлый воздух, в котором начинала копиться усталость множества людей. Ольга прошла ближе к складу. Туда, где сидели счетоводы. Кузьма Кузьмич появился рано, поздоровался и, не тратя слов, сразу перешёл к делу.
— Остатки кусков надо перемерить, — сказал он, раскладывая ведомости. — Вчера не успели. А потом — развозка. Поэтому время не тянем.
Ольга кивнула.
Она уже давно не задавала лишних вопросов. Да и о чем спрашивать, когда и так всё ясно? Эти двое понимали друг друга уже без слов.
Основная партия ткани шла в райсбыт, как обычно. Несколько кусков предназначались разным учреждениям — понемногу, по разнарядке. На мыльный завод выпало всего два куска шинельной ткани. Ехать туда пришлось под самый вечер — когда остальное уже развезли, сдали, отметили в бумагах.
Кузьма Кузьмич был доволен.
Ведомости сходились до последней цифры, куски - до последнего сантиметра. Он любил это состояние — когда всё выверено, когда нигде не «плывёт», когда можно поставить точку. В такие дни он даже позволял себе быть немного мягче, разговорчивее.
Настроение у Ольги тоже было ровное.
Она давно привыкла к своей работе. Она знала её, чувствовала. Рулоны ткани больше не казались ей бесконечными и непослушными. Ольга быстро, без лишних движений, орудовала деревянным метром. Бумаги и вовсе были ей в радость: строки, цифры, аккуратные записи — всё это успокаивало, словно напоминало, что в мире ещё существует порядок.
Задание начальства Кузьма Кузьмич и его помощница выполнили быстро, управились в срок. Ольга ловила себя на редком, почти забытом ощущении — тихой удовлетворённости. Обоим хотелось верить, что это заметят, что одобрят. Пусть не словами — хотя бы молчаливым признанием.
На мыльном заводе пришлось долго ждать завхоза. Появилась маленькая женщина с перевязанной рукой. Вид у неё был усталый, раздражённый.
— Обожглась, — сказала она, кивая на руку, словно оправдываясь, и мельком взглянула на Кузьму Кузьмича. — Ничего. Васька у меня в помощниках шустрый. Он сейчас всё проверит.
Васька и правда оказался шустрым. Молодой, разговорчивый, с живыми глазами. Он начал перемерять рулоны, но всё время украдкой поглядывал на Ольгу. Взгляд его был цепкий, беспокойный, будто он всё время натыкался мыслью на что-то знакомое и никак не мог ухватить это до конца. Ольга чувствовала этот взгляд кожей, старалась не поднимать глаз, делала вид, что занята ведомостями, но внутри нарастало необъяснимое напряжение.
Женщина - завхоз заметила это и резко сказала:
— Потом на девок смотреть будешь. Сейчас дело делай. Перемеряй. Если всё сойдётся — подпишу и дальше пойдём.
Васька смутился, сосредоточился на ткани. А Ольга, стоя в стороне, вдруг почувствовала странное беспокойство — без причины, без объяснения. Словно день, который начинался так обычно, готовил ей что-то ещё.
— Двадцать два метра сорок сантиметров, — объявил Васька, выпрямляясь. — Всё сходится.
Кузьма Кузьмич удовлетворённо кивнул, пробежал глазами по цифрам, поставил отметку и, не скрывая хорошего настроения, подмигнул Ольге:
— Ну что, Оля, есть сегодня повод порадоваться. Всё у нас сошлось тютелька в тютельку.
Имя прозвучало легко, буднично — и в то же мгновение воздух словно сгустился.
Васька насторожился. Он резко поднял голову, уставился на Ольгу так, будто нашёл недостающий кусок мозаики.
— Оля?.. — переспросил он и вдруг усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Господи, святы… Неужто наша барыня собственной персоной на мыльную фабрику пожаловала?
Он огляделся, будто ожидая поддержки.
— А чего это барышня теперь куски развозит?
Кузьма Кузьмич медленно повернул к нему голову. Улыбка исчезла с его лица.
— Какая ещё барышня, молодой человек? — сказал он холодно.
— Да вот же! — Васька снова ткнул пальцем в сторону Ольги. — Вот она. Ольга Григорьевна Потапова, дочка наших помещиков.
Слова парня упали тяжело, с глухим стуком, словно камни.
— Ты что, Вася, белены объелся?! — резко окрикнула его тётя Маша, завхоз, и шагнула вперёд. — Язык придержи!
— Да какая ж белена, тёть Маш, — горячо заговорил Васька. — Вот она, их благородие. Оленька. В голубом платье раньше ходила, как сейчас помню. Я её знаю.
Он почти захлёбывался словами.
— У меня батька к ним в усадьбу ходил — конюшни чистить. И я с ним бегал. Видел её. Это она. Та самая Ольга Григорьевна.
Ольга стояла, не двигаясь.
Лицо её стало белым, почти прозрачным. В ушах зашумело, пол словно поплыл под ногами. Она попыталась вдохнуть глубже, но воздух не шёл. Мысли спутались, рассыпались, осталась только одна — всё. Нашли. Конец.
— Что же вы молчите? — Васька уставился на неё с каким-то странным торжеством.
Ольга открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Она пошатнулась, судорожно ища взглядом, рукой хоть какую-то опору.
Васька, заметив это, вдруг засуетился. Он схватил стоявший рядом стул и поднёс его.
— Присаживайтесь, барышня, — сказал он уже другим тоном. — Я вижу, вам нехорошо.
Слово «барышня» резануло, как нож.
Кузьма Кузьмич смотрел на Ольгу строго, испытующе, словно впервые её видел. В этом взгляде не было ни злости, ни сочувствия — только тяжёлое, настороженное ожидание.
Тётя Маша стояла, широко раскрыв рот. Она переводила взгляд с Васьки на Ольгу, с Ольги на Кузьму Кузьмича, будто пыталась понять, в какую беду они все сейчас шагнули — и есть ли из неё выход.
Ольга уже не могла держаться на ногах. Силы оставили её внезапно, как будто кто-то разом выдернул опору из-под тела. Она опустилась на поданный Васькой стул, тяжело, неловко, не чувствуя под собой пола. Голова кружилась, в ушах стоял глухой, нарастающий шум, и мир расплывался, теряя очертания. Ей казалось, что ещё мгновение — и она потеряет сознание.
Она ясно понимала: её раскрыли.
Все месяцы молчаливого терпения, попыток стать «как все» рассыпались в одну секунду.
Васька тем временем не терял времени. Он выскочил из комнаты и побежал в цех, почти вприпрыжку, будто нёс не тревожную весть, а забавную новость. Через минуту он уже тащил за собой Серёжку Кузьмина — такого же деревенского парня, с которым вместе пришёл на фабрику.
— Я нашу барыню встретил, — возбуждённо говорил он на ходу. — Только мне никто не верит. Иди, погляди, полюбуйся. Её светлость, Ольга Григорьевна.
— Да не может такого быть, — отмахнулся Серёга, но всё равно ускорил шаг.
— Вот все вы мне говорите: не может, — горячился Васька. — А как ещё может? Помнишь, сказывали — всех господ на дороге убили, а барышня с прислугой пропала. А не пропала она! Жива. Сама к нам явилась.
Серёжка вошёл и сразу впился взглядом в Ольгу — пристальным, цепким, словно хотел удостовериться до последней черты. Он медленно обошёл её взглядом, задержался на лице, на руках, на осанке.
— Точно, — сказал он . — Ольга Григорьевна. Она самая.
Он прищурился.
— Загорела только. И похудела.
Эти слова прозвучали, как приговор.
Ольга не могла вымолвить ни слова. Горло сжало, язык будто одеревенел. Она сидела, опустив руки, и чувствовала, как холод поднимается изнутри, заполняя всё тело. Ей казалось, что на неё смотрят уже не люди, а сама судьба — безжалостно и без возможности оправдаться.
Кузьма Кузьмич всё это время наблюдал за происходящим строго, внимательно, не вмешиваясь. В этом взгляде не было ни удивления, ни жалости — только тяжёлая, сосредоточенная оценка.
Тётя Маша, наконец, пришла в себя. Она выпрямилась, словно вспомнив, что здесь всё ещё завод и порядок должен быть соблюдён.
Продолжение.
Дорогие читатели, закончился рассказ о Василии Жуковском. Я очень долго его писала, пришлось перелопатить немало информации. Рассказ получился интересным, но прочитали его немногие. Посмотрите, пожалуйста. Возможно, многим он понравится. К тому же, это очень познавательно. https://dzen.ru/a/aWegHvk0Mz-cojKT