Конец декабря 1941‑го. Чёрное море катило тяжёлые, холодные волны — неспокойные, злые, будто сами стихии встали на сторону врага. На борту транспорта «Красногвардеец» было тесно: морские пехотинцы, артиллеристы, сапёры. Среди них — девятнадцатилетний матрос Алексей Горин. До войны — ученик токаря на ленинградском заводе, теперь — боец 1‑го Особого десантного отряда Черноморского флота.
Он сжимал в руках ППШ‑41, ощущая холод металла сквозь промерзшие перчатки. Взгляд скользил по серому небу, по ряби волн. В голове крутилось: «Успеем до темноты? Как там Феодосия?.. Может, мама снова не спит, смотрит в окно, ждёт письма…»
План был дерзким: в ночь на 29 декабря высадиться в Феодосийском порту, захватить плацдарм, отвлечь силы противника от Керчи и создать условия для дальнейшего наступления. Немцы и румыны укрепились в городе, выставили дозоры, минировали подходы. Но у десанта было главное — внезапность и решимость.
Алексей помнил краткий инструктаж:
— Высаживаемся в порту. Первый эшелон — штурмовые группы. Задача — подавить огневые точки, удержать причалы. Дальше — продвижение в город. Ни шагу назад.
Тогда он кивнул, но внутри всё сжималось: первый бой, первый десант… В памяти всплыл цех завода — тёплый, гулкий, с запахом машинного масла. Сейчас же — только холод, ветер и неизвестность.
К полуночи «Красногвардеец» подошёл к Феодосии. Ветер рвал туман, волны били в борт. В темноте — лишь силуэты мачт, смутные очертания набережной. Маяк на мысу не горел: враг погасил его ещё неделю назад.
— На воду! — скомандовали офицеры.
Матросы спускались в шлюпки, перепрыгивали на сходни. Холодная вода доходила до колен, потом — выше. Алексей ступил на причал, ощутил под ногами твёрдую землю. Ладони прилипли к автомату.
И тут — выстрелы.
Сначала одиночные, потом — шквал. Пулемётные очереди вспарывали тьму, трассирующие пули рисовали в воздухе огненные линии. Кто‑то упал рядом, кто‑то закричал. Запах пороха смешался с солёным ветром.
— Вперёд! — крикнул командир взвода, старшина Громов — коренастый, с густой чёрной бородой. — Не останавливаться!
Алексей прижался к стене склада, перевёл дыхание. Руки дрожали, но он сжал автомат крепче. В ушах стучало: «Только не замешкаться. Только не упасть».
— За мной! — бросил он двоим бойцам, которых успел разглядеть в темноте. Один — высокий, в сдвинутой набок бескозырке; второй — приземистый, с перевязанной рукой. — Обходим слева!
Они пробрались вдоль пирса, заметили пулемётное гнездо у старых рыбацких сетей. Три очереди — и огонь противника стих. Высокий матрос хрипло выдохнул:
— Живы?
— Живы, — ответил Алексей. — Но раненых много.
— Держимся, — сказал он. — Наши уже идут.
Через час порт был частично очищен. Десантники закрепились на причалах, начали продвигаться в город. Алексей шёл в первой группе — теперь уже не робкий новобранец, а боец, знающий: каждый шаг может стать последним, но отступать нельзя.
На узкой улице — засада. Из‑за угла ударили автоматы. Алексей упал, перекатился, выстрелил в ответ. Один из немцев вскрикнул, рухнул. Остальные отступили.
В этот момент он заметил мальчика лет десяти, прижавшегося к стене дома. Глаза — огромные, полные ужаса. «Мама…» — прошептал тот. Алексей на секунду замер, но тут же услышал:
— Горин! За мной!
Он рванул вперёд, но образ ребёнка застрял в памяти.
К утру город не был взят полностью, но плацдарм удержали. В порту дымились подбитые машины, на мостовой лежали тела, в воздухе стоял запах гари, пороха и солёной воды.
Алексей сидел у стены, прислонившись к кирпичу. Рука была перевязана — царапина от осколка, но он даже не помнил, когда это случилось. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, разжал. Снова сжал.
К нему подошёл командир:
— Ну что, Горин? Как ощущения?
— Нормально, — ответил Алексей. — Только холодно.
Громов усмехнулся, достал из кармана пачку махорки, протянул:
— Холодно — это да. Но ты держался. Спасибо.
— А мальчик… — начал Алексей, но осекся.
— Что за мальчик?
— Там, на улице. Лет десять. Прятался.
Громов помолчал, затянулся:
— Война. Нам бы до рассвета продержаться. Остальное — потом.
В следующие дни десант развивал наступление. Алексей участвовал в уличных боях, вытаскивал раненых, держал оборону в полуразрушенных домах. Он видел, как гибли товарищи, как горели здания, как люди — и свои, и чужие — теряли человеческий облик в этой мясорубке.
Но он также видел другое: как бойцы делились последним куском хлеба, как перевязывали друг друга, как молчаливый снайпер из Сибири, прозванный «Морозом», отдавал свою флягу раненому, а потом молча возвращался на позицию.
Однажды, во время короткой передышки, он написал письмо домой:
«Мама, я жив. Здесь тяжело, но мы держимся. Мы не дадим им пройти. Я вернусь. Обязательно вернусь. Вчера видел мальчика. Он прятался. Я не смог ему помочь. Но я буду стараться. Чтобы таких мальчиков больше не было. Твой сын, Алексей».
Феодосия была освобождена 29 декабря 1941 года — пусть не полностью, но достаточно, чтобы сорвать планы противника и дать Красной армии возможность закрепиться на Керченском полуострове.
Когда бои стихли, Алексей стоял на набережной, глядя на море. Оно снова было спокойным, будто и не бросало их в эту ночь на остриё атаки. Волны тихо бились о камни, словно шептали: «Выживите».
— Ты как? — спросил его товарищ, высокий матрос из штурмовой группы.
— Живу, — ответил Алексей. — И будем жить.
Он знал: впереди ещё много боёв. Но теперь он знал и другое — что может выдержать. Что он — не просто матрос. Он — защитник.
Ветер тронул его волосы, принёс запах дыма и соли. Где‑то вдали, за линией фронта, ещё гремели выстрелы. Но здесь, у моря, было тихо. И это тоже было победой.
Он достал письмо, перечитал последние строки. Сложил, спрятал в нагрудный карман.
— Будем жить, — повторил он вслух. — И победим.
История провинциалки, поехавшей покорять столицу здесь.