Дождь стучал по крыше похоронного бюро «Вечный покой» мерным, убаюкивающим ритмом. Люба ненавидела этот звук — он всегда приходил вместе с покойниками. Особенно с теми, что прибывали в пятницу после обеда, когда душа уже рвалась на выходные, к теплому свету настольной лампы и старенькому дивану.
Мальчика привезли в четыре. Родители — молодые, красивые, в дорогих пальто, от которых пахло деньгами и холодным осенним ветром — стояли у стойки администратора. Женщина не плакала. Она смотрела куда-то сквозь стены, ее лицо было маской из белого мрамора с трещинами у глаз. Муж говорил тихо, но так, чтобы каждое слово било, как молоток по гвоздю:
«Все должно быть идеально. Цветы белые, гроб из полированного ореха, не экономьте. Мы хотим проститься завтра в обед».
Они подписали бумаги, оставили одежду — новый костюмчик, купленный специально для этого, — и уехали. Дело было сделано.
Люба осталась наедине с мальчиком. Его звали Артем. Восемь лет. В папке лежало медицинское заключение: кровоизлияние в мозг.
Она отвезла каталку в подготовительную. Комната была стерильной, выложенной белой плиткой, с яркими люминесцентными лампами.
— Ну что, Артемка, — тихо сказала Люба, натягивая перчатки. — Давай сделаем тебя красивым.
Она работала в бюро шестнадцать лет. Начинала с цветов и документов, потом научилась всему остальному. Смерть для нее стала процессом, набором действий: помыть, одеть, накрасить. Она умела делать так, чтобы умершие выглядели спящими. Это успокаивало живых.
Мальчик был легким, как птица. Его кожа уже отдавала восковым холодом. Люба действовала бережно, механически. Мыла тонкие волосы, промокала их полотенцем. Одевала в тот самый новый костюм. Он сидел на нем странно, как на чужом. Потом косметика. Немного тона, чтобы убрать синеву, легкий румянец на щеки, бесцветный блеск на губы. Она отступила на шаг, оценивая работу. Да, похож на спящего. Только слишком неподвижный. Слишком тихий.
Саша, ее помощник, зашел, когда она заканчивала.
— Жуть какая, — пробормотал он, глядя на маленький гроб.
— Помоги переложить, — коротко сказала Люба.
Они бережно подняли Артема и уложили в обитый шелком ящик. Он утонул в белых подушках, казалось, вот-вот повернется на бок. Люба поправила складки на пиджаке, убрала прядь волос со лба.
— Все, — выдохнула она. — Теперь можно ехать домой.
Саша поспешил к выходу, крикнул «Хороших выходных!» и выскользнул за дверь. Люба доделала бумаги, привела в порядок инструменты, вымыла руки долго и тщательно, смывая невидимую пленку смерти. Когда она выключила свет в подготовительной, комната погрузилась во тьму, только слабый отсвет уличного фонаря падал на полированный бок гроба.
На улице уже была кромешная тьма. Дождь усилился, хлестал по асфальту ледяными струями. Люба накинула плащ, взяла сумку и подошла к тяжелой входной двери. Повернула ручку. Ничего. Дернула сильнее. Дверь не поддавалась. Словно была заперта на ключ снаружи.
— Что за… — пробормотала Люба. Она потянула еще раз, безуспешно.
И тут за ее спиной — в глубине коридора, ведущего к комнате с гробом — раздался четкий, быстрый топот. Не шаги, а именно топот, как будто кто-то босиком пробежал по линолеуму.
Люба застыла, вцепившись в ручку двери. Сердце гулко ударило в грудную клетку.
— Саша? — крикнула она. Голос прозвучал неестественно громко в тишине пустого бюро.
В ответ — тишина.
Дрожащими руками она достала телефон, нашла номер Саши.
— Алло? — его голос был домашним, уютным, на фоне слышался звук телевизора.
— Саш, ты где?
— Дома. А что?
— Ты меня не запер? Дверь не открывается.
— Как запер? Не может этого быть. Зачем мне это?
— Но дверь не открывается. Как будто ключом заперта.
Пауза. В трубке стало тихо, Саша выключил телевизор.
— Может, заело? Сильнее дерни.
— Пробовала! — в ее голосе прорвалась паника. — И… Саш, я что-то слышала.
Тишина в трубке стала густой, тяжелой.
— Я еду, — сказал Саша. — Сиди у двери. Через пять минут буду.
Он положил трубку. Люба опустила телефон, прижалась спиной к холодной деревянной поверхности. Бюро было погружено в полумрак, только дежурный ночник у стойки отбрасывал желтоватый круг. Коридор, ведущий вглубь, тонул в черноте. Именно оттуда донесся звук.
Она заставила себя дышать медленно. Воображение, усталость, нервы. Сейчас Саша приедет. Дверь заело от сырости, а звук… Может, труба где лопнула? Или мышь? Хотя мышей тут никогда не водилось.
И тогда, четко, ясно, из-за закрытой двери комнаты прощания, где стоял гроб с Артемом, донесся смех. Детский, звонкий, искренний.
Кровь застыла в жилах Любы. Она не дышала. Мозг отказывался верить. Этот звук был таким живым, таким чуждым здесь, среди тишины и запаха хвои и формалина.
Медленно, как во сне, она оторвалась от двери и пошла по коридору. Каждый шаг громко отдавался в тишине. Она потянулась к ручке двери в комнату прощания. Нажала на нее и медленно отворила дверь.
Комната была темной. Глубокие сумерки царили здесь, лишь слабый свет из коридора падал на паркет, выхватывая край белого покрывала на постаменте и полированную деревянную поверхность гроба. Крышка была закрыта. Все было как прежде.
И вдруг Любе показалось, что крышка гроба поднимается.
Она резко дернула руку к выключателю. Яркий свет люстры залил комнату, ослепил. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела только неподвижный гроб.
— Соберись, — прошептала она себе.
Она захлопнула дверь и вернулась к выходу. Прижалась спиной к двери, обхватив себя руками. Она вслушивалась в каждый шорох здания. Теперь ей чудились шаги наверху, легкий скрип, шепот в вентиляции.
Внезапно, из глубины коридора, щелкнула дверная ручка. Люба медленно, с трудом повернула голову.
Дверь в комнату прощания была приоткрыта. Всего на пару сантиметров. И в эту щель, в полосе темноты, виднелась часть лица. Бледная щека, прядь каштановых волос и один глаз. Темный, широко открытый, смотрящий прямо на нее.
Он улыбался. Уголок губы, подкрашенной ее же бесцветным блеском, приподнялся. И тогда из-за двери снова донесся смех. Тот же самый, но теперь он звучал громче, наглее, и в нем слышались нотки игры.
Люба отшатнулась и прижалась спиной к двери, не отрывая взгляда от щели. Дверь медленно, со скрипом, открывалась дальше.
Из нее вышел Артем. Он стоял босиком на холодном паркете, в своем новом костюме, слишком большом для него. Его лицо было тем же, что она создала — кукольно-красивым, с румянцем. Только глаза были теперь слишком живыми, слишком осознающими. И они были прикованы к ней.
Он сделал шаг. Потом еще один. Его движения были немного скованными, будто он заново учился владеть телом. Но он шел. Прямо к ней.
— Не надо, — выдавила из себя Люба, упираясь спиной в дверь. — Пожалуйста, не надо.
Мальчик не ответил. Он только улыбался своей жуткой, застывшей улыбкой. Он был уже на середине коридора. Люба зажмурилась, молясь, чтобы это был кошмар, галлюцинация.
И в этот момент свет погас. Дежурный ночник, подсветка вывески снаружи в окне — все погрузилось в абсолютную, густую, непроглядную тьму. Лишь легкое шуршание одежды выдавало, что мальчик приближается.
Она почувствовала холод. Сначала в нескольких сантиметрах от лица, будто от приближающейся льдины. Потом легкое, едва уловимое прикосновение к щеке. Холодные пальчики коснулись ее кожи, провели по скуле, дотронулись до уголка рта. В них не было ни злобы, ни агрессии. Только страшное, недетское любопытство.
Из ее горла вырвался хриплый, животный крик, который она сама не узнала.
И тут снаружи ударил свет фар. Затем шаги и голос Саши: «Люба! Люб, ты там!»
Холодные пальцы исчезли. Она услышала быстрые, легкие шаги, умчавшиеся обратно в темноту коридора.
Дверь распахнулась, и в проеме, залитая дождем и светом фар его машины, возникла фигура Саши. Люба вскочила и буквально вцепилась в него, дрожа всем телом, не в силах вымолвить ни слова.
— Что случилось? — он держал ее, оглядывая темный зал.
— Мальчик… — прохрипела она. — Он ходил… Он трогал меня…
Саша резко занес руку с телефоном, включив фонарик. Луч метнулся по пустому коридору, выхватывая знакомые очертания.
— Люб, тут никого нет. Дверь действительно была заперта снаружи, я открыл ключом. Замок старый, мог заклинить. А свет… — он направил луч на щиток у входа. — Автомат выбило. Видишь?
Он говорил спокойно, логично, но в его глазах читался испуг — не от ее рассказа, а от ее состояния. Она никогда так не выглядела.
— Пошли, — сказал он. — Я отвезу тебя домой.
Он повел ее к машине. Люба, все еще дрожа, оглянулась на темное здание бюро. Окна были черными, непроглядными квадратами. И в одном из них, в комнате прощания горел слабый, желтоватый отсвет. Будто от свечи или ночника. И на фоне этого света четко виднелся силуэт. Маленький, детский силуэт, стоявший у самого стекла.
Он смотрел на них. И даже с этого расстояния Любе показалось, что она видит его улыбку.
Саша, уже сидя за рулем, спросил: «Что там?»
Люба медленно повернулась к нему, опустилась на сиденье и закрыла дверь.
— Ничего, — тихо сказала она, глядя прямо перед собой на размытые дождем дороги. — Просто показалось.
Читать книгу: Алая грешница в логове тьмы.