Галина Петровна привалилась плечом к косяку, стараясь не звенеть оцинкованным ведром. В большой аудитории было душно, пахло сотней молодых тел и дорогим парфюмом Виктора Сергеевича. Он вышагивал перед доской, как павлин, поправляя безупречный манжет пиджака.
— Итак, господа будущие лауреаты, — голос профессора лился патокой, — если вы не в силах осознать структуру этого уравнения, то, возможно, вам стоит сменить факультет на что-то более... приземленное.
Он размашисто чертил формулы. Мел визжал, оставляя на черной поверхности рваные белые следы. Галина Петровна невольно прищурилась. В четвертой строке, там, где интеграл переходил в функцию, профессор допустил небрежность. Обычную человеческую ошибку, которая, как карточный домик, рушила всё дальнейшее здание расчета.
Галина Петровна знала этот мир цифр. Когда-то, до того как жизнь треснула пополам, оставив ее с больной матерью и младенцем на руках в неотапливаемой комнате, она видела эти закономерности во сне.
— В четвертой строке... — негромко произнесла она, обращаясь скорее к доске, чем к залу. — Минус потеряли. Дальше расчет не имеет смысла.
В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как гудит старый проектор. Виктор Сергеевич медленно обернулся. Его лицо, еще секунду назад сиявшее превосходством, застыло.
— Простите, любезная? — он аккуратно положил мел и снял очки. — Вы что-то изволили заметить? Пыль на плинтусе отвлекает вас от великих истин?
Студенты на первых рядах прыснули. Галина Петровна почувствовала, как пальцы, привыкшие к ледяной воде и едкой щелочи, начали подрагивать. Она хотела извиниться и исчезнуть, но взгляд профессора — сытый, брезгливый, как будто он смотрел на грязное пятно — заставил ее выпрямиться.
— У вас ошибка в четвертой строке, Виктор Сергеевич, — повторила она, и голос ее окреп. — Вы там переменную в знаменателе забыли. И подстановка в шестой строке из-за этого поплывет.
Профессор поправил галстук. Его губы искривились в ледяной улыбке.
— Вот как. Значит, административно-хозяйственный отдел теперь диктует нам законы физики? — Он обвел зал взглядом, ища поддержки у студентов. — Что ж, раз у нашей «хозяйки чистоты» такое острое зрение, может быть, она сама завершит расчет? Пройдите к доске, Галина Петровна. Не стесняйтесь. Покажите нам, неучам, как надо работать.
Она поставила ведро. Вода в нем качнулась, отражая свет ламп. Галина шла к кафедре, и каждый шаг ее стоптанных туфель отдавался в ушах громом. Она чувствовала на себе сотни глаз — насмешливых, любопытных, а иногда и просто жалеющих.
Виктор Сергеевич протянул ей мел. Его рука пахла табаком и чем-то очень дорогим.
— Прошу вас. Мы все с нетерпением ждем озарения.
Галина взяла мел. Он казался невесомым после тяжелой швабры. Она посмотрела на доску. Цифры перестали быть врагами. Они стали старыми друзьями, которые ждали ее все эти двадцать лет.
Она начала писать. Сначала медленно, исправляя ошибку профессора, а потом всё быстрее. Мел крошился, белая пыль оседала на синем рабочем халате. Она не просто исправляла — она вела расчет коротким, почти забытым методом, который когда-то обсуждала в аспирантуре, пока жизнь не выставила ей свой счет.
Через минуту в зале воцарилась неживая тишина.
Виктор Сергеевич подошел ближе. Его лицо стало бледным, как тот самый мел в руках Галины. Он смотрел на доску, и его кадык судорожно дергался.
— Откуда вы это знаете? — хрипло спросил он. — Это же преобразование Лопатина... Его не дают в базовом курсе.
Галина Петровна дописала последнюю цифру и аккуратно положила мел на край.
— В библиотеке, Виктор Сергеевич, по вечерам тепло и светло. А журналы после ваших конференций выбрасывают в макулатуру. Я их не только в стопки складываю, я их читаю. Ночью, когда дежурю.
Она повернулась к залу. Студенты сидели с открытыми ртами. Кто-то украдкой фотографировал доску.
— В шестой строке была ловушка, — спокойно сказала Галина, глядя профессору в глаза. — Но если смотреть достаточно долго, узоры сами складываются. Это как пол мыть — если пропустишь угол, грязь всё равно вылезет.
Виктор Сергеевич молчал. Его мир, в котором он был богом, а люди в халатах — лишь обслуживающим персоналом, рушился на глазах.
— Это... любопытно, — выдавил он, пытаясь сохранить лицо. — Но для науки это лишь частный случай. Можете идти, Галина Петровна. Коридор третьего этажа сам себя не вымоет.
Галина Петровна вернулась к своему ведру. Она шла по коридору, и тяжелая цинковая ручка привычно натирала мозоль. Она не чувствовала триумфа. Только глубокую, выматывающую усталость и тихую грусть по той женщине, которой она могла бы стать.
Вечером, когда она уже сдавала ключи на вахте, ее догнала доктор наук, приглашенная на симпозиум из столицы.
— Галина Петровна, подождите! — Женщина тяжело дышала. — Я посмотрела ваши выкладки. Это... это гениально. Где ваши тетради? Виктор Сергеевич сказал, что вы «самоучка», но я не верю.
— Тетради дома, в шкафу, под старыми газетами, — Галина улыбнулась одними углами губ. — Там записи за двадцать лет. Ночи длинные, а цифры не врут. Они честнее людей.
— Нам нужно поговорить о вашем будущем, — женщина взяла ее за руку. — У нас есть программы для... исключительных случаев.
Галина посмотрела на свои руки с въевшейся серой грязью.
— У меня дочка в этом году поступает. На платное. Цена — как крыло самолета. Если вы поможете ей, я вам все свои тетради отдам. Сама я уже отлетала.
— Мы поможем и ей, и вам, — твердо сказала гостья.
На следующий день Виктор Сергеевич впервые в жизни поздоровался с уборщицей первым. Он стоял у доски, на которой всё еще белел расчет Галины Петровны — его никто не решался стереть. А Галина, проходя мимо с ведром, лишь мельком взглянула на свои формулы. Теперь она знала: ее жизнь больше не будет невидимой. Она стала ощутимой, как вес мела в руке, и прозрачной, как чистая истина, которую не спрячешь под синим халатом.
Если понравилось, поставьте лайк, напишите коммент и подпишитесь!