— Ключи от квартиры он вам дал, а не право распоряжаться мной! — сказала я свекрови так резко, что сама испугалась собственного голоса.
Ирина Алексеевна замерла посреди кухни, с пакетом в руках, будто ее вдруг выключили. Потом медленно поставила пакет на стол, выпрямилась и посмотрела на меня так, как смотрят на плохо воспитанного подростка, который вдруг вздумал перечить взрослым.
— Повтори, — спокойно сказала она. — Очень интересно послушать.
Я уже не могла остановиться. Слова копились неделями, и сейчас, как прорвало.
— Я сказала то, что сказала. Вы приходите без звонка, ходите по квартире, как у себя дома, проверяете, как я живу, как готовлю, как убираю. Это не нормально.
— Это квартира моего сына, — отрезала она. — И я буду здесь тогда, когда посчитаю нужным.
— А я здесь кто? — спросила я, и сама услышала, как дрожит голос. — Мебель? Временная квартирантка?
Она усмехнулась.
— Ты жена. Пока.
Вот это «пока» ударило сильнее всего. Как будто я и правда тут ненадолго, до следующего решения семейного совета, где меня могут и не оставить.
Но началось все совсем не с этого разговора. Началось, как водится, с обоев.
Я стояла посреди гостиной с рулоном в руках, развернула кусок, прикидывая к свету.
— Как думаешь, слишком светло? — спросила я у Лёши.
Он возился у окна со стремянкой, пытался что-то там подкрутить.
— Нормально. Делай, как тебе нравится. Теперь это наш дом.
Вот тогда мне это «наш» показалось почти обещанием. Не просто слова — будто подпись под чем-то важным. Квартира была его, бабушкина, еще до нашей свадьбы, но я искренне верила, что после росписи «его» автоматически становится «нашим».
Мы тогда за два месяца много чего переделали. Я переставила мебель, разобрала старые шкафы, разложила книги по темам, а не как раньше — вперемешку. Купила новые занавески, выбрала покрывало, которое не колется и не электризуется. Лёша не спорил, наоборот, радовался, что я так стараюсь.
— Уютнее стало, — говорил он. — Раньше как гостиница была.
В тот вечер, когда мы закончили с гостиной, я села на диван, вытянула ноги и почувствовала, что устала по-хорошему. Дом начал быть домом.
Звонок раздался неожиданно, настойчиво, без пауз.
— Ты кого ждешь? — спросила я.
— Никого вроде… — Лёша уже шел открывать.
На пороге стояла Ирина Алексеевна. Прическа, пальто, сумка — все при ней, как будто визит был запланирован, только нас забыли предупредить.
— Я мимо ехала, решила заскочить, — сказала она и сразу прошла в квартиру. — Лёша, ты ел сегодня нормально?
С этого «нормально» у меня внутри сразу что-то сжалось. Как будто не взрослый мужчина, а школьник после продленки.
Она прошлась по гостиной, посмотрела на стены.
— Это что за цвет? Раньше было лучше. Эти быстро испачкаются.
Я промолчала.
Потом заглянула на кухню, в спальню, в прихожую.
— Тут пыль. И цветы пересохли. И полотенца так не складывают.
И начала перекладывать полотенца. Не спросив. Просто потому что «так надо».
Я тогда еще терпела. Думала: ладно, мать, волнуется, привыкнет. Мы же только поженились.
Но она не привыкала. Она осваивалась.
Приходила два-три раза в неделю. Всегда внезапно. Открывала шкафы, двигала посуду, проверяла, что в холодильнике, как будто инспекция.
— Алёша любит, когда рубашки выглажены вот так, — говорила она. — Ты что, не знаешь?
— Он мне ничего такого не говорил, — отвечала я.
— Потому что не хочет тебя обижать.
И вот это было хуже всего. Когда за тебя уже все решили, а ты еще и виновата.
Однажды она пришла, когда я готовила ужин.
— Посуда стоит неудобно, — сказала и начала переставлять тарелки.
Я стояла с половником и чувствовала, что сейчас либо закричу, либо расплачусь. Но сделала вид, что мне все равно.
— В нашей семье всегда так было, — добавила она.
В нашей. Не в вашей. Не в вашей с Лёшей. А в той, где я — случайный элемент.
С Лёшей я пыталась говорить.
— Мне тяжело, когда твоя мама приходит без предупреждения и все переделывает, — сказала я однажды вечером.
— Она просто хочет помочь, — ответил он. — Не накручивай себя.
— Это не помощь, это контроль.
— Юль, ну это же мама.
Вот это «ну это же мама» было как универсальный аргумент. После него любые мои слова теряли вес.
Но настоящая трещина пошла после ключей.
В тот день Лёша уехал к друзьям, я осталась дома. Халат, кофе, музыка — редкая роскошь просто ничего не делать.
И вдруг — звук замка.
Я сначала подумала, что Лёша вернулся, но в коридор вошла Ирина Алексеевна.
— О, ты еще дома, — сказала она. — Я думала, ты куда-нибудь ушла.
— Как вы вошли? — спросила я.
— Алёша дал мне запасной комплект. На всякий случай.
На всякий случай. Как будто я тут не живу, а так, присматриваю за помещением.
Она сняла пальто, прошла в гостиную.
— Ну и бардак у вас, — сказала она. — Чем ты вообще занимаешься?
И тут я поняла, что это уже не про порядок и не про заботу. Это про то, что в этой квартире у меня нет даже права на выходной.
Я попыталась спокойно.
— Сегодня я отдыхаю. Уберу позже.
— Отдыхает она, — фыркнула свекровь. — В доме всегда есть что делать.
И пошла на кухню, открывая шкафы.
Вот тогда я и сказала то самое — про ключи и про то, что они не дают ей право командовать мной.
Мы кричали. Обе. Соседи, наверное, слышали.
Она говорила, что я неблагодарная, что Лёша заслуживает другую, что я пришла на готовое и еще что-то требую.
Я сказала, что она вторгается в нашу жизнь и ведет себя так, будто меня тут не существует.
В конце она швырнула ключи на стол и ушла, хлопнув дверью так, что у меня звенело в ушах.
Я села на пол и вдруг поняла, что мне не страшно. Мне обидно, да. Но не страшно.
Когда Лёша вернулся, он уже знал.
— Зачем ты так с мамой? — спросил он с порога.
— Потому что она вошла в квартиру без звонка и начала мной командовать.
— Она хотела помочь.
— Она хотела управлять.
— Это моя мать, Юля!
— А я твоя жена!
И тут он сказал то, что я до сих пор помню дословно:
— Это моя квартира, не забывай.
Вот тогда что-то внутри меня окончательно щелкнуло.
Мы потом еще пытались разговаривать. Он говорил, что поговорит с ней, что все наладится. И вроде бы даже поговорил — она стала реже приходить, начала звонить заранее.
Но дело уже было не в визитах.
Дело было в том, что ключи он дал без моего ведома. В том, что в ссоре он сначала встал не рядом со мной. В том, что «моя квартира» вылетело у него само, без раздумий.
Я уехала к родителям на несколько дней, чтобы «подумать». А на самом деле — чтобы проверить, смогу ли вернуться.
И чем дольше я там была, тем яснее понимала: вернуться можно, но жить так — нет.
Когда я снова открыла дверь нашей квартиры, Лёша обрадовался, как будто я просто ездила в гости.
— Ты вернулась, — сказал он. — Давай забудем все это.
Я посмотрела на него и поняла, что забыть не получится. Потому что дело было не в одной ссоре и даже не в его матери. А в том, что я слишком рано поверила в слово «наш».
— Я приехала за вещами, — сказала я.
И по его лицу я увидела: он понял, что разговор, который нас ждет, будет совсем не таким, как он надеялся.
— Я приехала за вещами, — сказала я, и в комнате сразу стало как-то пусто, будто воздух вышел.
Лёша сначала даже не понял.
— В смысле… за какими вещами? Ты же вернулась.
— Я не вернулась. Я пришла забрать свое.
Он сел на край дивана, провел ладонью по лицу, будто стирая усталость.
— Юль, давай без этих резких движений. Мы же взрослые люди. Поругались — помирились. У всех бывает.
— У всех бывает, — согласилась я. — Но не у всех муж раздает ключи от дома, не спросив жену, и потом говорит, что квартира его.
Он дернулся.
— Я же извинился за это.
— Извинился — да. А понял — нет.
Я пошла в спальню, достала чемодан. Тот самый, с которым переезжала к нему после свадьбы. Тогда казалось, что это временно, что скоро купим новый, большой, семейный. Не купили.
Я складывала вещи аккуратно, не спеша. Футболки, джинсы, свитера. В какой-то момент рука наткнулась на платье, которое он подарил мне на годовщину. Я на секунду замерла, потом все-таки положила его в чемодан. Это было мое платье, моя жизнь, мои воспоминания — не обязана оставлять их здесь.
— Ты что, правда уходишь? — спросил он, стоя в дверях.
— Да.
— Из-за моей матери?
— Нет, Лёш. Из-за тебя.
Он усмехнулся, но как-то криво.
— Удобно, конечно. Все на меня свалить.
Я повернулась к нему.
— А на кого еще? Кто должен был сказать: «Мама, стоп»? Кто должен был защитить меня, когда меня тут проверяли, как школьницу? Кто решил, что можно раздать ключи и даже не обсудить это со мной?
— Я не думал, что это так важно…
— Вот именно. Ты не думал обо мне.
Он замолчал. Потом вдруг сказал:
— А ты думала обо мне, когда выгнала мою мать?
— Я не выгоняла. Я попросила ее уйти из моего дома, когда она начала командовать.
— Это почти одно и то же.
— Нет, Лёш. Не одно и то же. Одно — защита себя. Другое — нападение.
Он сел на кровать, уставился в пол.
— Ты же знала, какая у меня мама. С самого начала.
— Я знала, что она строгая. Я не знала, что ты позволишь ей управлять нашей жизнью.
— Я просто не хотел скандалов…
— А я, значит, могу потерпеть, чтобы у тебя не было скандалов?
Он поднял на меня глаза, и в них было уже не раздражение, а растерянность.
— Я не думал, что все зайдет так далеко.
— А я думала, что мы семья. Что «мы» важнее, чем «мама сказала».
Я закрыла чемодан, защелкнула замки. Руки дрожали, но внутри было странное спокойствие, как перед долгой дорогой, когда уже поздно что-то менять.
— И что теперь? — спросил он. — Ты просто уйдешь?
— Я подам на развод.
— Вот так просто?
— Не просто. Но иначе я не могу.
Он встал, подошел ко мне, попытался взять за руку.
— Юль, давай еще раз попробуем. Я поговорю с мамой, серьезно поговорю. Больше никаких ключей, никаких визитов без звонка. Клянусь.
Я аккуратно высвободила руку.
— Ты уже говорил это.
— Но теперь я понял.
— Ты понял, потому что я ухожу. Не потому что тебе было важно, как мне здесь живется.
Он хотел что-то сказать, но замолчал. И в этом молчании было больше признания, чем в любых словах.
Когда я вышла с чемоданом в коридор, он все-таки спросил:
— Ты куда поедешь?
— К родителям. Потом сниму жилье.
— Ты правда думаешь, что там будет лучше?
Я посмотрела на него.
— Там, где меня не проверяют и не учат жить — уже лучше.
Он не пошел меня провожать. Просто стоял в комнате, когда я закрывала дверь. И мне вдруг стало его жаль — не как мужа, а как человека, который так и не научился выбирать.
На улице было серо, мелкий дождь, сырость. Я поймала такси, села, и только когда машина тронулась, позволила себе заплакать. Не навзрыд, тихо, утирая слезы рукавом куртки.
Телефон завибрировал почти сразу.
Сообщение от него:
«Я не хочу тебя терять».
Я не ответила.
Развод оказался не таким быстрым, как мне хотелось. Бумаги, очереди, какие-то бесконечные справки. Мы виделись несколько раз — сухо, по делу. Без скандалов, но и без тепла.
Однажды он вдруг сказал:
— Мама переживает. Говорит, что ты на нее обиделась и из-за этого все разрушила.
Я усмехнулась.
— Удобная версия.
— Она правда думает, что хотела как лучше.
— Я не сомневаюсь. Только «как лучше» — не всегда «как правильно».
Он промолчал.
А потом случилось то, чего я не ожидала.
Мне позвонила Ирина Алексеевна.
— Юля, — сказала она официальным тоном. — Нам нужно поговорить.
— О чем?
— О вашей семье. О моем сыне.
— У нас больше нет семьи.
— Не драматизируй. Приезжай ко мне, поговорим спокойно.
Я долго думала, стоит ли ехать. Но внутри было ощущение, что если не поеду — этот узел так и останется неразвязанным.
Она встретила меня в своей квартире — чистой, строгой, без лишних вещей. Поставила чай, села напротив.
— Ты разрушила брак, — сказала она без вступлений. — Из-за своей гордости.
— Нет, — ответила я. — Из-за вашего контроля и его молчания.
— Я хотела, чтобы у него была нормальная жена.
— А я хотела быть просто собой.
Она посмотрела на меня внимательно, впервые без привычного превосходства.
— Ты думаешь, ему будет лучше без тебя?
— Не знаю. Но мне — точно будет лучше без постоянного ощущения, что я всем должна.
— В семье все должны друг другу.
— В семье должны уважать, — сказала я. — А не командовать.
Она вдруг устало вздохнула, будто за эти месяцы тоже сильно постарела.
— Ты не понимаешь, как трудно отпускать сына.
— Понимаю, — сказала я неожиданно для самой себя. — Но отпускать все равно придется. Иначе он так и будет жить между вами и женщинами, которые рядом с ним.
Она долго молчала, потом сказала тихо:
— Может быть… я правда перегнула.
Это было не извинение, но что-то похожее на признание. И мне вдруг стало легче.
— Мне жаль, что все так вышло, — добавила она. — Но назад уже не вернуть.
— И не нужно, — ответила я. — Нам всем нужно дальше.
Через полгода я уже жила в съемной однушке на окраине. Маленькая кухня, узкий балкон, но это было мое. Никто не проверял, как стоят чашки и когда я мою пол.
Лёша иногда писал. Сначала часто, потом реже. Потом перестал.
Однажды я увидела его с другой женщиной — случайно, у метро. Он держал ее за руку, говорил что-то, она смеялась. И я вдруг поняла, что не чувствую ни злости, ни ревности. Только легкую грусть и странное облегчение: это уже не моя история.
Я шла домой и думала о том, как легко в начале поверить, что любовь все решит. А потом оказывается, что любовь — это не только про чувства, но и про выбор. Про умение встать рядом, а не между.
Вечером я поставила чайник, села у окна и вдруг поймала себя на мысли, что мне спокойно. Просто спокойно. Без напряжения, без ожидания, что сейчас кто-то войдет и начнет объяснять, как правильно жить.
И это спокойствие оказалось дороже любой «правильной семьи», где тебя любят, но не слышат.
Я больше не была «чьей-то женой» и «чьей-то невесткой». Я была просто собой.
И этого, как ни странно, оказалось вполне достаточно, чтобы начать жить заново.
Конец.