— Продашь, вот и всё решение! — шипела свекровь, не входя, а врезаясь в узкий коридор, запахом влажного драпового пальто и дешёвой туалетной водой. — Невестка, у которой кровь от крови, плоть от плоти мужа, а ведёт себя как чужая барышня с кошелём!
Алёна, стоя у открытой двери, медленно вытерла руки о фартук. Пальцы сами искали привычное движение, будто хотелось стряхнуть с кожи не только воду, но и эти слова, липкие и колючие, как репей. Она не ответила сразу, пропуская мимо эту твёрдую, тяжёлую женщину, которая уже скинула калоши и топало к кухне, к центру квартиры, к месту, где всегда и решалось главное.
— Вы к обеду, Валентина Сергеевна? Суп только поспел, — произнесла Алёна ровно, следуя за ней.
— Не супом тут пахнет, а чёрствостью! — обернулась свекровь, упирая кулаки в широкие бёдра. — Три недели молчала. Три недели ждала, когда сын образумится. А он, выходит, под каблуком. Значит, с тобой говорить надо.
Окно на кухне было запотевшим, за стеклом — ноябрьская слякоть, серый двор, голые ветки. Алёна потянулась к полке за чашкой.
— Чай будет?
— Будет разговор! — свекровь грузно опустилась на стул, который жалобно скрипнул. — Я в петле, Алёна. Банк дышит в затылок. У меня уже сон пропал, я таблетки глотаю горстями. А вы тут в своей берлоге отсиживаетесь.
— Мы обсуждали, — тихо начала Алёна, ставя перед ней чашку с блюдцем. — Дима объяснял. Мы не от добра живём, Маша в саду, я на полставки…
— Не объяснял, а отнекивался! — перебила Валентина Сергеевна, хлопнув ладонью по столешнице. — Мужчина должен решать! А не прятаться за юбку. Если б не ты нашептала, он бы помог родной матери. Кровь не водица, Алёна!
В воздухе запахло кипящим супом и старым конфликтом, который, казалось, пропитал тут всё — и шторы, и обои, и потёртый линолеум. Алёна села напротив, сложив руки на коленях. Смотрела не на свекровь, а на её пальцы — короткие, с облупившимся лаком, нервно теребящие пряжку сумки. Этими пальцами она когда-то гладила Диму по голове, этими же пальцами теперь тыкала в воздух, требуя, угрожая, вымогая.
— Кровь — это да, — сказала Алёна медленно, вбирая воздух. — А вот квартира — моя. Не Димы, не ваша, не общая. Моя. Я её десять лет выплачивала, когда ещё в конторе курьером бегала. Это моя крепость, Валентина Сергеевна. И штурмовать её вы уже который месяц пытаетесь.
— Крепость! — фыркнула та, и в её глазах мелькнуло что-то острое, обидное. — Крепость, когда семья по миру идёт? Да ты хоть понимаешь, что такое семья? Это когда последнюю рубаху снимают! А не когда в однокомнатной норке отсиживаются, как суслики!
— Последнюю рубаху вы сняли с себя сами, — голос Алёны оставался тихим, но в нём появилась стальная проволока, натянутая до предела. — Когда Ирине на свадьбу три миллиона взяли. Не спросив, не рассчитав. Теперь эти миллионы вас душат. А мы тут при чём?
Тишина наступила внезапно, густая, взрывчатая. Валентина Сергеевна побледнела, будто её ударили по щеке. Губы её задрожали.
— Так… Значит, как… Значит, я виновата, что дочери праздник хотела устроить? Чтобы люди пальцем не тыкали, что мы бедные, жалкие? Я одна её растила, я…
— Вы растили, вы и решали, — Алёна перестала сдерживаться, слова вырывались наружу, горячие и необдуманные. — А теперь решайте дальше. Но без нас. Мы не виноваты, что вы жили не по средствам.
Свекровь поднялась, отодвигая стул с таким скрежетом, что наверняка услышали соседи.
— Жила не по средствам… — прошипела она, наклоняясь к Алёне так близко, что та почувствовала запах дешёвой зубной пасты и горечи. — А ты по каким живёшь, умница? На мужа своего погляди! Он извёлся весь, между женой и матерью мечется! Он, как пружина, скоро лопнет! И ты останешься одна со своей драгоценной крепостью! Посмотрим, как тебе тогда будет!
Она развернулась и пошла в коридор, тяжело ступая, на ходу натягивая пальто, не попадая в рукава.
— И передай Диме, — бросила она уже с порога, не оборачиваясь, — что мать у него одна. А жён… жён, милая, может быть много.
Дверь захлопнулась. Алёна осталась сидеть за столом, слушая, как в тишине остывает суп в кастрюле и тикают часы. Потом встала, подошла к окну. Внизу, на скользкой дорожке, быстро удалялась знакомая фигура в тёмном пальто, не оглядываясь. «Уйдёт, — подумала Алёна. — Не позвонит, неделю будет молчать. А потом… потом начнётся снова».
Вечером Дима пришёл поздно, с одутловатым лицом и пустым взглядом. Снял куртку, повесил, прошёл на кухню, сел.
— Мама была? — спросил он, не глядя.
— Была.
— Опять про квартиру?
— Про всё. Про кредит, про свадьбу Ирины, про то, что я тебе нашептала. И что жён у тебя может быть много.
Он усмехнулся, но это был сухой, беззвучный звук.
— Она так и сказала?
— Почти дословно.
Дима потёр лицо ладонями, провёл руками по волосам. Сидел, сгорбившись, будто на него взвалили невидимый мешок с песком.
— Я не знаю, что делать, Лён, — выдохнул он. — Она звонит на работу. Секретарю говорю — говори, что в командировке. А она в десятый раз перезванивает. Я уже и грубил, и умолял… Не помогает. Она как танк.
— А ты не груби, и не умоляй, — сказала Алёна, садясь рядом. — Ты просто перестань брать трубку.
— Она же мать! — он посмотрел на неё, и в его глазах была растерянность, почти детская. — Она меня одна подняла. Папа ушёл, когда мне пять было. Она ночами не спала, на трёх работах горбатилась… Я не могу вот так, в чёрный список.
— Можешь, — твёрдо сказала Алёна, беря его за руку. — Потому что она сейчас не мать, которая хочет помочь. Она — человек, который тонет и тянет за собой всех, кто рядом. И пока ты не отцепишь эту руку, она утянет и тебя, и меня, и Машу на дно.
Он молчал, глядя на их сплетённые пальцы.
— Она не злая, — прошептал он. — Она просто… испугалась. Старость, долги, одиночество…
— Мы не бросаем её, Дима. Мы просто отказываемся топить себя. Есть другие способы помочь. Но продавать единственное жильё — это не помощь. Это самоубийство.
Он кивнул, но в его покорности было что-то безнадёжное. Алёна знала: он соглашается не потому, что убеждён, а потому, что устал. Устал от войны на два фронта.
Ночь прошла тревожно. Дима ворочался, вздыхал, а под утро встал и ушёл в гостиную — якобы чайник поправить. Алёна лежала с открытыми глазами, слушая, как он осторожно передвигает чашки, включает телевизор на едва слышный шум. Она знала этот ритуал — он так спасался от мыслей.
Утром, когда он ушёл на работу, а Машу отвели в сад, в квартире наступила хрупкая, стеклянная тишина. Алёна убиралась, механически протирая пыль, раскладывая вещи, но мысли возвращались к одному: что дальше? Свекровь не отступит. Эта женщина, как бульдозер, ломилась через все преграды всю жизнь. Муж ушёл — пережила. Денег не было — выкрутилась. Дочь замуж выдала — кредит взяла. Теперь новый виток — и в фокусе оказались они.
Телефон Алёны завибрировал около одиннадцати. Незнакомый номер. Она посмотрела на экран, сердце ёкнуло. Не ответила. Через минуту — ещё звонок. Потом — смс: «Алёна, это Ирина. Позвони, пожалуйста, срочно нужно поговорить. Сестра».
Сестра. Димина сестра, та самая Ирина, на чью пышную свадьбу и были взяты роковые деньги. Они не общались почти, разве что на семейных сборах, подчёркнуто вежливо. Алёна взвесила телефон в руке, потом набрала номер.
— Алёна, привет, — голос Ирина был неестественно высоким, натянутым. — Слушай, извини, что беспокоюшь… Мама вчера ко мне приезжала. В расстройстве. Очень на вас обижена.
— Я знаю, — сухо сказала Алёна.
— Она говорила, что вы совсем от рук отбились, помощи никакой… — Ирина запнулась. — Я понимаю, у вас свои трудности. Но мама ведь не просит миллионы! Ей просто надо перехватить немного, чтобы банк успокоить. А вы с Димой так жёстко…
— Ира, — перебила Алёна, чувствуя, как в висках начинается лёгкая дрожь. — Ты в курсе, сколько именно «немного»? И в курсе, что она просила не «перехватить», а продать мою квартиру?
На другом конце провода повисло молчание.
— Ну… она что-то такое брякнула сгоряча, — не очень уверенно произнесла Ирина. — Но ты же не всерьёз? Квартиру… это же перебор.
— Именно всерьёз. И это не «брякнула», а требовала. Так что, Ира, если хочешь поговорить — поговори с мамой. Объясни ей, что мы не банк. И что её долги — это её ответственность. И твоя, кстати, тоже.
— Моя?! — голос сестры сразу стал колючим. — Я тут при чём? Мне мама сама помогала, я не просила!
— А кредит на твою свадьбу — это не помощь? — не удержалась Алёна. — Три миллиона, Ира! Которые теперь висят на ней, а она вешает их на нас!
— Я не заставляла её брать! — вспыхнула Ирина. — Она сама хотела сделать мне праздник! А вы теперь виноватых ищете? У вас всегда так — чужие виноваты, а вы белые и пушистые!
Разговор катился в пропасть, и Алёна поняла, что остановить его уже не может. Да и не хочет.
— Знаешь что, Ира, — сказала она холодно. — Давай на этом закончим. У меня дела.
Она положила трубку, руки дрожали. Встала, подошла к окну. За стеклом моросил холодный ноябрьский дождь. «Всё, — подумала она. — Теперь и сестра в деле. Весь клан поднялся». Одиночество накрыло её внезапно и тяжело. Она стояла одна в своей «крепости», а за стенами уже собиралось войско.
Через три дня Дима не пришёл вовремя с работы. Шесть, семь, восемь… Алёна звонила — абонент недоступен. В груди поселился холодный, тяжёлый камень. Она уложила Машу, читала ей сказку, сама не слыша слов, всё время прислушиваясь к скрипу лифта в подъезде. В девять прозвенел домофон. Не Дима — соседка снизу, пенсионерка Клавдия Петровна.
— Алёнушка, это я, — послышался её озабоченный голос. — Тут в подъезде мужчина один… На лавочке сидит, не пойму, ваш вроде Дмитрий… Может, плохо ему?
Алёна, накинув халат, выскочила на площадку. Спустилась по лестнице. В тамбуре, на старой деревянной лавке у почтовых ящиков, сидел Дима. Сидел ссутулившись, руки в карманах тонкой ветровки, голова опущена. Рядом валялся смятый пакет из магазина у дома.
— Дима? — тихо позвала она.
Он поднял голову. Лицо было серым, осунувшимся, под глазами — тёмные синяки усталости.
— Почему не поднимешься? — спросила она, подходя ближе.
Он молчал, смотря куда-то мимо неё. Потом вытащил из кармана смятую пачку сигарет — он бросал куть два года назад.
— Закурил? — удивилась она.
— Помогла, — хрипло произнёс он и усмехнулся, но в усмешке не было ничего весёлого. — Мамаша наша. Помогла так, что мало не покажется.
Алёна села рядом, холод от деревянной доски сразу просочился через тонкую ткань халата.
— Что случилось?
— Был сегодня в банке, — начал он медленно, разминая в пальцах нераспечатанную сигарету. — За своей выпиской. А мне менеджер, девочка молодая, такая… смотрит на меня жалостливо и говорит: «Дмитрий Александрович, а вы знаете, что у вас ещё один кредит висит? Небольшой, но просрочка уже идёт». Я, конечно, обалдел. Говорю: какой ещё? Она показывает — договор от октября. На двести тысяч. Оформлен онлайн. Подпись моя. Данные мои.
Алёна почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Это… как? — прошептала она.
— А вот так, — он наконец закурил, затянулся, закашлялся. — Оказывается, месяц назад мать приходила ко мне — помнишь, я с ней встречался, чтобы поговорить «по-хорошему»? Так вот, тогда она притащила с собой этот планшет, говорит: помоги, не могу привязать карту к приложению банка, чтобы платежи делать. Я, дурак, помог. Ввёл код из смс, который мне прислали. Оказалось, это не привязка карты была. Это была электронная подпись под кредитным договором. Она его заранее подготовила, а мне подсунула под шумок.
Тишина в тамбуре была абсолютной, только слышалось гудение трансформатора где-то за стеной и его тяжёлое, с хрипом дыхание.
— Она… оформила кредит на тебя? — слова Алёны прозвучали невероятно, как в плохом детективе.
— На меня. Чтобы, значит, я ей помог деньгами, которые якобы сам на себя взял. Гениально, правда? — он снова закашлялся, бросил сигарету на пол, раздавил каблуком. — А сегодня я к ней поехал. С этим распечатанным договором. Спрашиваю: мама, это что? А она смотрит на меня честными глазами и говорит: «Сынок, я не понимаю, о чём ты. Наверное, мошенники какие. Надо в полицию идти». И всё. Как будто не она. Как будто я с ума сошёл.
Алёна взяла его за руку. Рука была ледяной.
— И что ты сказал?
— Что сказал? — он горько рассмеялся. — Я сказал, что с сегодняшнего дня у неё нет сына. Что я иду в полицию, в банк, к юристам. Что я с неё этот долг взыщу, как с любого мошенника. Она сначала не верила, думала, я запугиваю. Потом… потом как заорёт. «Ты меня в тюрьму сдать хочешь? Родную мать? Да я тебя на ноги поставила! Я для тебя всё!» А я… я просто развернулся и ушёл. Слышал, как она вслед кричала что-то. Не разобрал. И не хочу.
Он опустил голову на руки, плечи затряслись. Он не плакал, просто трясся от напряжения, от бессилия, от краха всего, во что он, видимо, ещё до последнего пытался верить.
Алёна обняла его, прижала к себе. Стояли так в холодном, плохо пахнущем тамбуре, а за стеклянной дверью шумел дождь.
— Всё, — прошептал он в её плечо. — Всё, Лён. Больше нет. Кончилось.
Следующие две недели были похожи на тяжёлую, изматывающую работу на конвейере. Дима подал заявление в полицию о мошенничестве. Подал официальный иск в банк о признании договора недействительным. Ходил на допросы, встречался со следователем, собирал бумаги. Алёна была рядом — молча, без упрёков, просто делала, что могла: кормила, гладила рубашки, водила Машу в сад, отвечала на неизбежные звонки от родни — осуждающие, любопытствующие, жалостливые. Она отрезала всё коротко: «Это дело Димы и его матери. Мы не комментируем».
Валентина Сергеевна сначала бомбила телефон угрозами, потом мольбами, потом пыталась выйти на Алёну через Машу — присылала в сад конфеты с запиской «любимой внучке». Алёна конфеты отдавала нянечкам, записки рвала. Границы были поставлены жёстко, намертво.
Однажды вечером, когда бумажная волокита немного улеглась, они сидели на кухне. Дима пил чай, глядя в одну точку.
— Следователь сегодня сказал, — начал он без предисловий, — что банк идёт навстречу. Скорее всего, договор аннулируют. Матери будет предупреждение. Уголовку, скорее всего, закроют, учитывая возраст и сумму. Но факт мошенничества установят.
— И что это значит?
— Это значит, что больше она кредитов нигде не получит. И что у неё будет отметка. И что… что я её действительно сдал. — Он поставил чашку, она громко звякнула о блюдце. — Я иногда думаю: а может, не надо было? Может, промолчать? Отдать эти двести тысяч самому, тихо? Ведь она мать…
— И она бы пошла на второй круг, — тихо, но твёрдо сказала Алёна. — Потом на третий. Пока не добила бы тебя окончательно. И нас заодно. Ты не сдал её, Дима. Ты остановил машину, которая уже не могла сама остановиться.
Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время появилось не страдание, а ясность, тяжёлая, горькая, но ясность.
— Ты права. Просто… тяжело это осознавать. Что твоя мать — та самая, которая сказки на ночь читала, — способна на такое. Холодный, расчётливый подлог.
— Она не расчётливая, — покачала головой Алёна. — Она — отчаянная. И загнанная в угол своими же решениями. От страха люди на многое способны.
Больше они в тот вечер не говорили. Но что-то сдвинулось, воздух в квартире стал чище, хоть и горьким от осадка.
Решение банка пришло в последних числах ноября, вместе с первым по-настоящему колючим морозцем. Кредитный договор аннулировали. Уголовное дело прекратили за примирением сторон — Дима, после долгих раздумий, подал ходатайство. Не из жалости, а из усталости. Из желания поставить точку.
Валентина Сергеевна замолчала окончательно. Как будто испарилась. От неё не было ни звонков, ни писем. От Ирины — тоже. Тихо стало. Непривычно, почти пугающе.
Как-то в субботу они с Машей лепили из пластилина. Девочка старательно катала колбаски.
— Мама, а бабушка Валя когда придёт? — вдруг спросила она, не поднимая головы.
Алёна замерла с комком пластилина в руках.
— Не знаю, солнышко. Наверное, не скоро.
— А почему?
— Потому что бабушка далеко живёт. И ей трудно к нам ездить.
— А мы к ней поедем?
— Нет, — твёрдо сказала Алёна. — Мы не поедем.
Маша на секунду задумалась, потом пожала плечами и принялась лепить зайца. Детская непосредственность, способность принимать мир таким, какой он есть, без лишних вопросов. Алёна смотрела на неё и думала о том, какая это странная штука — семья. Как одни её звенья отпадают, ломаются, а другие — только крепчают. Как их маленькое трио — она, Дима, Маша — теперь стало островом, может, и небольшим, но своим. Независимым.
Вечером, когда Маша заснула, Дима вышел на балкон покурить. Алёна присоединилась к нему, накинув на плеши шерстяной платок. Было холодно, звёзд не видно, только матовое свечение города на низких облаках.
— Я сегодня заезжал к ней, — негромко сказал Дима, выпуская струйку дыма в морозный воздух.
Алёна не спросила «зачем». Просто ждала.
— Отдал ей копию решения банка. Сказал, что дело закрыто. Дал немного денег. На житьё. Не в долг. Так… — он махнул рукой. — Она молча взяла. Не смотрела на меня. Потом, когда я уже уходил, сказала: «Прости». Одно слово. И всё.
— И что ты почувствовал?
Он задумался, прижав окурок к пепельнице.
— Ничего. Пустоту. Как будто это был не мой человек. Чужая пожилая женщина, которой я помог из жалости. И всё.
Он повернулся к ней, его лицо в полумраке казалось усталым, но спокойным.
— Знаешь, странно. Я думал, будет больно, тоска, чувство вины. А там… ничего. Просто кончилось.
Алёна взяла его под руку, прижалась к холодному рукаву его куртки.
— Значит, так и надо. Значит, мы всё сделали правильно.
Они постояли ещё, глядя на тёмные прямоугольники окон в соседних домах, за которыми кипела своя, неведомая им жизнь — со своими ссорами, долгами, примирениями. А здесь, на их балконе, было тихо. И эта тишина больше не была зловещей или тревожной. Она была просто тишиной после долгой бури. Заслуженной. И, наконец, своей.
Конец.