– Что ты сказал? – спросила Лена, замерев у входа.
Голос её дрогнул совсем чуть-чуть – ровно настолько, чтобы Андрей это заметил. Он стоял посреди кухни в расстёгнутой рубашке, которую обычно снимал, едва переступив порог дома, и смотрел на неё так, будто она сказала что-то неприличное.
– Что тут непонятного? – он развёл руками. – Мама считает, что это правильно. Мы же семья. У неё пенсия маленькая, а у тебя зарплата нормальная. Она говорит: зачем копить на какую-то ерунду, когда матери нужна помощь?
Лена медленно стянула пальто. В прихожей было прохладно – батареи снова еле тёплые, как всю эту зиму. Она повесила пальто на крючок, чувствуя, как пальцы становятся деревянными.
– Андрей, – она постаралась, чтобы голос звучал ровно, – мы с тобой три года назад договорились. Мои деньги – мои. Твои – твои. Общее – только на продукты, коммуналку и ипотеку. Так было честно. Так было по-нашему.
Он вздохнул – тяжело, устало, словно объяснял очевидное ребёнку.
– Лен, ну ты же понимаешь. Мама одна. Ей тяжело. А мы вдвоём, оба работаем. Она говорит, что это нормально – дети должны помогать родителям.
– Дети – да, – Лена повернулась к нему. – Но не невестки. И не в таком объёме. Я отдаю ей десять тысяч каждый месяц уже полтора года. Десять тысяч, Андрей. Это почти треть моей зарплаты. При этом я плачу половину ипотеки, покупаю продукты, готовлю, стираю, убираю. Когда я должна копить на свои личные вещи? На обувь? На зубы, в конце концов?
Андрей подошёл ближе, попытался взять её за руку. Лена не отстранилась, но и не ответила на пожатие.
– Мама говорит, что ты слишком много тратишь на себя, – тихо произнёс он. – Что тебе не нужны никакие кремы за три тысячи и куртки за сорок. Что это всё показуха.
Лена почувствовала, как в груди что-то сжалось – не боль, а именно сжатие, будто кто-то стянул рёбра обручем.
– А мама считает, что я должна выглядеть как женщина с её двора? В пуховике пятнадцатилетней давности и с крашенными хной волосами? – Лена сама удивилась, что голос остался спокойным. – Это моё лицо, Андрей. Мои зубы. Мои волосы. Мои деньги. Я их зарабатываю с восьми утра до семи вечера. Иногда до девяти. Я не сижу дома и не требую, чтобы мне приносили конверт.
Он отвёл взгляд.
– Ты знаешь, какая она стала после смерти отца. Ей кажется, что все вокруг её обманывают. Что если не взять сейчас – потом ничего не останется.
– Я понимаю, что ей тяжело, – Лена сделала шаг к столу, начала разбирать продукты, просто чтобы занять руки. – Но это не значит, что я должна отдавать ей всю свою зарплату. Это не помощь. Это… содержание.
Слово повисло между ними, тяжёлое, как мокрое пальто.
Андрей долго молчал. Потом тихо сказал:
– Она сегодня звонила. Сказала, что, если ты опять пришлёшь только десять – она сама приедет и поговорит с тобой.
Лена замерла с упаковкой творога в руках.
– Приедет сюда?
– Ну… да. Она считает, что ты её избегаешь. Что я тебя защищаю от неё.
– А ты защищаешь?
Он пожал плечами – виновато, но без особого раскаяния.
– Я пытаюсь, чтобы всем было хорошо. Чтобы мама не обижалась. Чтобы ты не злилась.
Лена положила творог в холодильник. Дверца закрылась с мягким щелчком.
– Знаешь, в чём самая страшная вещь? – она повернулась к нему. – Самое страшное – что ты правда не видишь в этом ничего неправильного.
Андрей открыл рот, чтобы возразить – и закрыл. Потому что возразить было нечего.
Они поужинали почти молча. Лена ела быстро, аккуратно, не поднимая глаз. Андрей ковырял картошку, глядя в тарелку. После ужина он ушёл в комнату смотреть футбол. Она вымыла посуду, протёрла стол, сложила тряпку – всё теми же размеренными движениями, будто выполняла ритуал.
Потом взяла телефон, открыла банковское приложение и долго смотрела на цифру остатка.
Осталось семь тысяч четыреста рублей до следующей зарплаты.
Она перевела две тысячи на телефон – на всякий случай. Потом ещё тысячу – на карту, которая лежала в ящике комода и которой Андрей никогда не пользовался. Это была её «подушка». На тот день, когда вдруг станет невыносимо.
Она не знала, что это будет за день. Но чувствовала – он приближается.
Ночью Лена лежала на своей стороне кровати, слушая, как Андрей дышит во сне – ровно, спокойно, безмятежно. Она смотрела в потолок и думала о том, как странно всё сложилось.
Три года назад, когда они только начинали жить вместе, он говорил: «Ты у меня самая сильная. Самая умная. Я тобой горжусь». Тогда эти слова грели. Теперь они вспоминались как что-то из чужой жизни.
Она повернулась на бок и тихо, почти беззвучно, заплакала – не от обиды, а от усталости. От понимания, что дальше так продолжаться не может.
А утром, когда Андрей ещё спал, Лена встала на час раньше обычного. Сварила кофе. Сделала себе бутерброд. Села за кухонный стол и открыла ноутбук.
Она начала искать.
Не новую работу – старая её вполне устраивала. Не новую квартиру – пока рано.
Она искала юриста.
Такого, который разбирается в семейных спорах, в разделе имущества и в том, как защитить свои личные деньги от тех, кто считает их «общими».
Потому что одно она поняла окончательно: если не поставить точку сейчас – потом её просто не останется.
Она закрыла ноутбук, когда услышала, что Андрей просыпается. Допила остывший кофе. Встала. Пошла собираться на работу.
В зеркале в прихожей она увидела своё лицо – обычное, немного усталое, но уже не такое растерянное, как вчера вечером.
Она улыбнулась своему отражению – коротко, но твёрдо.
И вышла из дома.
А за окном шёл первый настоящий весенний дождь – тёплый, шумный, смывающий с асфальта грязь и старую наледь.
И Лене вдруг показалось, что это очень хороший знак.
Лена вышла из офиса в половине седьмого. Небо уже потемнело, фонари горели тускло, через мокрый асфальт пробивался жёлтый свет фар. Она шла к метро неспешно, вдыхая холодный воздух с привкусом выхлопных газов и мокрой листвы. В голове крутилось одно и то же: «Я должна поговорить с ней. Сама. Без Андрея».
Дома она переоделась в домашнее, заварила чай с мятой, села за кухонный стол и набрала номер свекрови. Гудки шли долго. Лена уже решила, что Галина Петровна не возьмёт трубку, но в последний момент услышала щелчок.
– Алло? – голос был настороженный, словно ждала подвоха.
– Галина Петровна, добрый вечер. Это Лена.
Пауза. Долгая.
– Ну наконец-то сама позвонила, – в голосе появилась знакомая язвительность. – А то я уж думала, ты через сына всё передаёшь, как барыня какая.
Лена сжала чашку сильнее.
– Я хочу поговорить спокойно. Без крика. Без обвинений. Просто объяснить свою позицию.
– А позиция у тебя какая? – перебила свекровь. – Что тебе жалко матери помочь? Что ты такая независимая стала, что даже на хлеб родной матери не даёшь?
– Я помогаю, – Лена старалась говорить медленно, чётко. – Полтора года каждый месяц по десять тысяч. Это не мало. Но я не могу отдавать всю зарплату. У меня свои обязательства. Ипотека. Коммуналка. Еда. Одежда. Зубы лечить надо. Я не могу жить в долг.
– Ой, зубы ей лечить надо, – протянула Галина Петровна саркастично. – А мне, думаешь, зубы не болят? Думаешь, мне легко одной сидеть в этой развалюхе, где зимой плюс двенадцать, а летом комары жрут? Ты молодая, здоровая, работаешь – а я что? Пенсия тринадцать тысяч, и всё.
Лена закрыла глаза.
– Я понимаю, что вам тяжело. Правда понимаю. Но Андрей тоже работает. У него зарплата выше моей. Почему вся нагрузка должна ложиться только на меня?
– Потому что он мой сын! – голос поднялся на полтона. – А ты кто? Пришла, хвостом крутит, квартиру записала на себя, теперь ещё и деньги жалеешь! Я ему всю жизнь отдала, а теперь должна смотреть, как его жена жирует?
Лена почувствовала, как щёки горят.
– Я ничего не жалею, – ответила она тихо, но твёрдо. – И ничего не жирую. Я работаю с девяти до восьми. Иногда позже. Я плачу половину ипотеки. Я готовлю, убираю, стираю. Я не сижу на шее ни у кого. И я не обязана содержать кого бы то ни было полностью. Ни вас. Ни Андрея. Ни себя.
В трубке повисла тишина. Потом Галина Петровна заговорила уже другим тоном – низким, почти угрожающим.
– Ты сейчас очень пожалеешь, девочка. Я Андрею всё расскажу. Как ты меня унизила. Как ты его мать в глаза оскорбила. Посмотрим, как он на это посмотрит.
– Расскажите, – Лена вдруг почувствовала странное спокойствие. – Расскажите всё, как есть. Я ему тоже расскажу. Всё, что происходит последние полтора года. И про десять тысяч каждый месяц. И про то, как вы звоните ему на работу и плачете в трубку, что невестка вас бросила умирать с голоду. И про то, как вы требуете, чтобы я отказалась от новой куртки, потому что «это роскошь». Пусть послушает обе стороны. Может, хоть тогда поймёт, что происходит.
Галина Петровна дышала тяжело в трубку.
– Ты ещё пожалеешь, – повторила она. – Я своего не оставлю.
– Я тоже, – ответила Лена. – Спокойной ночи.
Она положила трубку. Руки дрожали. Но не от страха – от облегчения. Словно тяжёлый камень наконец сдвинулся с места.
Андрей пришёл поздно – почти в десять. Пахло кофе и сигаретами. Он молча разулся, повесил куртку, прошёл на кухню. Лена сидела там с ноутбуком – искала, сколько стоит отдельная консультация у семейного юриста.
– Ты с мамой разговаривала? – спросил он вместо приветствия.
– Да.
– И что?
Лена закрыла ноутбук.
– Она сказала, что я её унизила. Что я жадная. Что я тебя от неё отбираю. И что ты всё узнаешь.
Андрей опустился на стул напротив. Долго молчал.
– Она мне уже звонила, – наконец сказал он. – Плакала. Говорила, что ты кричала на неё. Что сказала, будто она тебя грабит.
Лена посмотрела ему прямо в глаза.
– Я не кричала. Я говорила спокойно. И я не говорила, что она меня грабит. Я сказала, что не могу и не должна отдавать всю зарплату. Это правда.
Андрей провёл рукой по лицу.
– Лен… я не знаю, что делать. Она мне всю голову проела. Говорит, что если я не поставлю тебя на место, то она… не знаю. Что-то страшное сделает. Может, даже болеть начнёт от переживаний.
Лена медленно кивнула.
– А ты веришь, что она заболеет именно от того, что я не отдаю ей всю зарплату?
Он отвёл взгляд.
– Я не знаю. Но я не хочу, чтобы она болела. Она одна. Ей и так тяжело.
– А мне легко? – Лена спросила тихо, без упрёка. – Мне легко каждый месяц считать копейки? Легко слышать от тебя, что я слишком много трачу на себя? Легко понимать, что мой муж считает нормальным, когда его мать требует мою зарплату?
Андрей молчал.
– Знаешь, что самое обидное? – продолжила она. – Ты даже не пытаешься встать на мою сторону. Ни разу. Ты всегда выбираешь её спокойствие. А моё?
Он поднял голову.
– Я пытаюсь, чтобы всем было хорошо.
– А получается, что плохо всем. И ей, и мне. И тебе.
Она встала, подошла к окну. За стеклом шёл всё тот же дождь.
– Я завтра иду к юристу, – сказала она, не оборачиваясь. – Хочу понять, как защитить свои деньги. Чтобы они оставались моими. Чтобы никто не мог требовать их просто потому, что «так положено».
Андрей резко встал. Стул скрипнул по линолеуму.
– Ты серьёзно?
– Да.
– То есть ты готова судиться с моей матерью?
– Я не хочу судиться. Я хочу, чтобы мои деньги были в безопасности. Чтобы я могла спокойно распоряжаться тем, что зарабатываю. Если для этого нужно оформить отдельный счёт, или брачный договор, или ещё что-то – я это сделаю.
Он подошёл ближе.
– Лена… это же развод почти.
– Нет, – она повернулась к нему. – Это не развод. Это границы. Я ставлю границы. Потому что без них мы все трое будем несчастны. Ты будешь разрываться. Она будет обижаться. Я буду молчать и копить обиду. А потом однажды просто уйду. И тогда уже будет поздно что-то исправлять.
Андрей смотрел на неё долго, молча. Потом опустил голову.
– Я поговорю с ней ещё раз. По серьёзному.
– Поговори, – кивнула Лена. – Но знай: если после разговора ничего не изменится – я начну действовать. Сама.
Она прошла мимо него в комнату, взяла подушку и одеяло. Андрей смотрел, как она стелет себе на диване в гостиной.
– Ты что… сегодня отдельно спать будешь?
– Да, – ответила она спокойно. – Мне нужно выспаться. И подумать.
Он не стал спорить. Только тихо сказал:
– Я не хочу тебя терять.
Лена легла, натянула одеяло до подбородка.
– Тогда начни меня слышать.
Она выключила свет.
В темноте было слышно, как Андрей долго стоит в дверях, потом медленно уходит в спальню. Дверь закрылась почти беззвучно.
Лена лежала с открытыми глазами и слушала дождь. Он стучал по подоконнику ровно, настойчиво, как метроном.
И впервые за долгое время ей не было страшно.
Ей было больно. Но не страшно.
Она знала: завтра начнётся что-то новое.
Или конец старого.
И то, и другое было лучше, чем эта бесконечная трясина, в которой она тонула последние полтора года.
Прошло три недели с того вечера, когда Лена легла спать на диване в гостиной. Три недели – это ровно столько, сколько понадобилось, чтобы всё окончательно изменилось.
Андрей поговорил с матерью. Дважды. Первый раз разговор закончился криком и тем, что Галина Петровна бросила трубку со словами: «Ты теперь против матери пошёл, сынок? Ну и живи с этой жадиной!» Второй раз он приехал к ней домой – специально взял отгул, купил торт, который она любила в детстве, и просидел у неё четыре часа.
Он вернулся домой уже в сумерках. Лицо было серым, глаза красные. Лена сидела на кухне с чаем – уже остывшим, но она не замечала.
– Ну? – спросила она тихо.
Андрей сел напротив. Долго молчал. Потом сказал:
– Она согласилась. Сказала, что больше не будет просить денег. Что ей стыдно. Что она не думала, что доводит нас до такого.
Лена приподняла брови.
– Стыдно?
– Да. Она плакала. Говорила, что боялась остаться одна совсем. Что после смерти отца у неё в голове только одна мысль: «А вдруг дети бросят?» И что она решила держать тебя покрепче, чтобы ты никуда не делась. Чтобы Андрей не ушёл.
Лена опустила взгляд в чашку.
– И ты ей поверил?
– Я ей поверил, что она испугалась, – Андрей вздохнул. – Но я ей сказал прямо: если она ещё раз начнёт требовать твои деньги – я перестану с ней общаться. Совсем. На время. Пока не поймёт.
Лена медленно кивнула.
– А она что?
– Сказала: «Тогда я точно умру». А я ответил: «Если ты будешь продолжать в том же духе – мы все умрём. Только по частям».
В комнате повисла тишина. Такая, в которой слышно, как тикают часы на стене.
– Я ей ещё сказала, – продолжил Андрей, – что мы с тобой будем жить по-другому. Что у тебя будет отдельный счёт. Что я больше не буду передавать ей твои слова через себя. И что если ей что-то нужно – пусть звонит тебе напрямую. И только просит. Без требований.
Лена посмотрела на него внимательно.
– И как ты себя чувствуешь после этого?
Он пожал плечами – устало, но как-то легче.
– Как будто гора с плеч свалилась. И одновременно как будто предал её.
– Ты не предал, – тихо сказала Лена. – Ты защитил нас. Меня. Себя. Её – тоже. Потому что если бы это продолжалось – мы бы разошлись. И тогда она бы точно осталась одна.
Андрей кивнул. Медленно, словно соглашаясь с чем-то, что только сейчас до него дошло.
На следующий день Лена сходила к юристу. Не для суда – для консультации. Женщина средних лет в строгом костюме выслушала её внимательно, ничего не осуждала, просто записывала.
– Самый простой и надёжный способ – отдельный счёт, на который работодатель перечисляет зарплату, – сказала она. – И брачный договор, если хотите полной защиты. Но даже без договора ваши личные доходы – это ваше личное имущество. Никто не имеет права требовать их передачи.
Лена вышла из кабинета с лёгким чувством, будто только что подписала себе разрешение дышать.
Она открыла новый счёт в тот же вечер. Перевела туда остаток с основной карты. Написала заявление в бухгалтерию на работе – с завтрашнего дня зарплата будет приходить на новый номер счёта.
Андрей не возражал. Только спросил:
– Мне тоже завести отдельный?
– Если хочешь – заводи, – ответила она. – Но я не требую. Это твоё решение.
Он подумал и кивнул.
– Заведу. Чтобы было честно.
Прошёл месяц. Галина Петровна позвонила Лене сама. Голос был непривычно тихим.
– Леночка… я хотела извиниться. Я вела себя… неправильно. Очень неправильно. Я испугалась, что останусь одна, и начала всех душить. Прости.
Лена молчала несколько секунд – не потому, что не хотела прощать, а потому что слова застревали.
– Я принимаю извинения, – наконец сказала она. – И хочу, чтобы вы знали: я не против помогать. Но только когда могу. И только по обоюдному согласию. Без требований.
– Я поняла, – в трубке послышался тяжёлый вздох. – И… спасибо, что не бросила моего сына. Я знаю, как ему с тобой повезло.
Лена улыбнулась – впервые за долгое время искренне.
– Мне тоже с ним повезло. Когда он рядом со мной, а не между мной и вами.
Галина Петровна тихо засмеялась – коротко, нервно, но искренне.
– Да… я это теперь понимаю.
Они попрощались спокойно. Без слёз. Без обещаний вечной дружбы. Просто как взрослые люди, которые решили больше не воевать.
Прошло ещё два месяца. Лена купила себе новые кроссовки – те самые, белые, о которых мечтала полгода. Андрей подарил ей на день рождения сертификат в стоматологию – без единого намёка на упрёк. Они съездили на выходные за город – вдвоём, без гостей, без звонков, без чувства вины.
А Галина Петровна приезжала в гости раз в две недели. Привозила пирожки с капустой, сидела ровно час-полтора, рассказывала про соседей и про то, как посадила на балконе помидоры. Никогда не спрашивала про деньги. Иногда Лена сама клала в её сумку тысячу-другую – просто так, без слов. И Галина Петровна молча клала их в кошелёк, а потом обнимала невестку чуть крепче обычного.
Однажды вечером, когда они втроём сидели за столом – Лена, Андрей и Галина Петровна – Андрей вдруг сказал:
– Мам, а давай мы тебе ремонт в ванной сделаем? Ты же жаловалась, что плитка отходит.
Галина Петровна посмотрела на него, потом на Лену.
– А деньги откуда?
– Скинемся, – улыбнулся Андрей. – Все вместе. Как семья.
Лена встретилась взглядом со свекровью. И впервые в этих глазах не было ни упрёка, ни страха. Только усталое, но настоящее тепло.
– Хорошо, – кивнула Галина Петровна. – Только я сама краску выберу. А то вы опять голубую какую-нибудь купите, а я белую хочу.
Они засмеялись – тихо, но дружно.
Лена откинулась на спинку стула и посмотрела в окно. За стеклом шёл снег – первый в этом году. Крупный, медленный, красивый. И ей вдруг стало спокойно. Не потому, что всё стало идеально. А потому что стало честно. И потому что она наконец-то почувствовала: её жизнь – это её жизнь. А не чья-то собственность.
Рекомендуем: