Саша Ковалева проснулась на жёсткой койке в номере гостиницы «Центральная». Сквозь мутные стёкла узкого окна пробивался бледный рассвет — ещё не рассвело как следует, но тьма уже отступила, оставив после себя сероватую дымку, окутавшую улицы города.
Номер был тесным, с низкими потолками и поскрипывающим паркетом, который, казалось, помнил ещё дореволюционные времена. Стены, выкрашенные в унылый охристый цвет, местами покрылись пятнами сырости. В углу стояла чугунная печь, давно не топившаяся; от неё тянуло затхлостью и холодным металлом. Рядом — колченогий стол и единственный стул с продавленным сиденьем. Над кроватью висела выцветшая репродукция картины с изображением сибирской реки, края её загнулись от времени и влажности.
Воздух в комнате стоял тяжёлый, пропитанный запахами старого дерева, пыли и едва уловимой горечи остывшего пепла. Но поверх этих приглушённых ароматов отчётливо пробивался другой — резкий, терпкий запах бумаги. Он исходил от карты, разложенной на столе.
Саша поднялась, накинула на плечи поношенный шерстяной платок и подошла к столу. Карта Новосибирска и окрестностей была потрёпанной, с загнутыми углами и едва заметными пятнами от пальцев. Бумага, плотная и шершавая на ощупь, хранила в себе запах времени: смесь типографской краски, клея и едва уловимого аромата древесины, из которой её изготовили. Этот запах будил воспоминания — о библиотеках, о кабинетах, о той жизни, которая осталась далеко позади, в другом мире, где она была дочерью высокопоставленных родителей, а не заключённой, потерявшей сына.
Она осторожно провела пальцами по карте, ощущая рельеф линий и штрихов. Взгляд её скользил по улицам, переулкам, районам — она искала следы, которые могли привести её к Мише.
Три адреса. Три точки на карте, которые она выделила вчера вечером, при тусклом свете коптилки. Три шанса — или три ловушки? Она не знала. Но ждать больше было нельзя.
Первый адрес — коммунальная квартира на улице Советской. Она не верила, что Миша мог оказаться там, но всё же… Вдруг? Саша не позволяла себе думать о «может быть». Она просто знала: нужно идти.
Второй адрес — дом на Красном проспекте. Вдруг судьба распорядилась так, что её сын не ушёл в неизвестность, а остался в этом городе?
Третий адрес — на улице Ленина. Шансы найти что‑то были ничтожны, но Саша не могла оставить ни одной возможности.
Она свернула карту, аккуратно убрав её в потрёпанный кожаный портфель. Затем подошла к маленькому умывальнику в углу, плеснула в лицо холодной воды. Зеркало над умывальником было мутным, с трещиной посередине, и в нём отражалось усталое лицо женщины, чьи глаза, однако, горели упрямым огнём.
На плите, стоявшей в коридоре гостиницы, уже кипел чайник. Саша налила себе чай в щербатую фарфоровую чашку. Аромат заварки, терпкий и немного горьковатый, смешался с запахом бумаги и пыли. Она сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки ночного холода.
Пора было выходить. Город ждал её — огромный, незнакомый, полный тайн и призраков прошлого. Но Саша знала: она не остановится, пока не найдёт Мишу.
Саша вышла из гостиницы, плотнее запахнув пальто. Утренний Новосибирск дышал морозной свежестью — воздух был прозрачным, с лёгкой горчинкой угольного дыма из печных труб. На улице уже кипела жизнь: торопились на работу люди в ватниках и ушанках, громыхали по булыжной мостовой грузовые машины, а вдалеке раздавался протяжный гудок паровоза.
Самым распространённым транспортом в городе были трамваи — старые, деревянные, с обледенелыми ступенями и заиндевевшими окнами. Именно на такой трамвай № 3 Саша и села, вжав в бок свой потрёпанный портфель. Вагон дребезжал, раскачивался на стыках рельсов, а из печки в центре салона тянуло сухим теплом и запахом горящих дров.
Она стояла, вцепившись в поручень, и сквозь мутное стекло смотрела на проплывающие мимо дома — кирпичные пятиэтажки, деревянные бараки, магазины с вывесками, припорошенными снегом. В голове крутились слова, фразы, вопросы — она репетировала диалог, который, возможно, никогда не состоится.
«Если он здесь… если это он… Как я скажу? „Миша, я твоя мать“? Нет, слишком резко. А вдруг он испугается? Вдруг подумает, что я сумасшедшая?»
Саша понимала: Мише уже около тридцати. Каким он стал за эти годы? В её воображении мальчик с тёмными волосами постепенно превращался во взрослого мужчину - но черты лица по‑прежнему расплывались, не желали складываться в чёткий образ. Может, у него теперь короткая стрижка и строгие очки, как у отца? Или, напротив, он сохранил детскую курчавость волос и её собственную привычку чуть наклонять голову, когда прислушивается к чему‑то важному?
Она пыталась представить его походку, манеру говорить, жесты — но всё это было лишь домыслами. Возможно, он вырос высоким и широкоплечим, как дед по отцовской линии. А может, унаследовал её тонкую кость и лёгкую сутулость от долгих часов за книгами. Вспоминала, как в тюрьме, укачивая новорождённого, шептала ему: «Ты будешь сильным. Ты будешь счастливым». Теперь эти слова звучали как молитва, произнесённая слишком поздно.
«А вдруг он стал врачом? — думала она, глядя в окно поезда. — Или инженером? Может, играет на пианино — у него были такие чуткие пальцы…»
Но тут же обрывала себя: не важно, кем он работает. Важно, какой он. Добрый? Сдержанный? Умеет ли смеяться от души? Помнит ли, как пахнет свежескошенная трава?
Эти вопросы терзали её днём и ночью. Она знала о нём меньше, чем случайный прохожий, но любила так, как не любила никого за всю свою жизнь. И эта любовь — незримая, неутолённая — стала её дыханием, её проклятием, её единственным смыслом.
Саша знала: коммунальная квартира на Советской — наименее вероятное место. Миша, по её сведениям, попал в обеспеченную семью — значит, должен жить в просторной квартире в центре, а не в тесном коридоре с общими кухнями и туалетами. Но она не могла пропустить ни одной зацепки.
«Вдруг он жил здесь какое‑то время до переезда? Или… или это вообще не он, а просто мальчик с таким же именем?»
Она теребила край перчатки, мысленно прокручивая возможные сценарии:
Он открывает дверь, смотрит на неё — и сразу всё понимает.
«Мама?» — шепчет он, и она обнимает его, наконец‑то чувствуя, как разрывается давивший столько лет ком в груди.
Или он не узнаёт её, отворачивается.
«Я вас не знаю», — говорит он холодно, и она остаётся стоять на пороге, не зная, как объяснить, почему исчезла на столько лет.
Или его вообще нет в этой квартире.
Старуха‑соседка качает головой: «Нет тут никакого Миши. Вы ошиблись». И Саша снова остаётся одна, с картой, на которой гаснут ещё одни координаты.
Трамвай заскрипел тормозами, и Саша вышла на остановке «Улица Советская». Ветер тут же ударил в лицо, заставляя прищуриться. Впереди стоял длинный кирпичный дом с обшарпанными подъездами и обледенелой лестницей.
Она медленно поднялась по ступеням, чувствуя, как колотится сердце. Рука дрогнула, когда она потянулась к звонку.
«Сейчас или никогда», — подумала она, нажимая на кнопку.
Дверь распахнулась не сразу — сначала раздался скрежет задвижки, потом неторопливый шаркающий звук, будто кто‑то волочил ноги по полу. На пороге возникла женщина в засаленном халате, с нечёсаными волосами, сбившимися в тусклые пряди. В уголке рта дымилась сигарета; дым тонкой струйкой поднимался к облупленному косяку.
— Чего надо? — хрипло спросила она, не потрудившись вынуть сигарету.
Саша сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле.
— Извините… Я ищу Михаила. Михаила Савельева.
Женщина прищурилась, медленно обвела взглядом Сашино пальто, аккуратно повязанный платок, портфель в руке. В её глазах мелькнуло что‑то вроде насмешки.
— Миш! — рявкнула она, обернувшись вглубь квартиры. — Учительница к Ваське, что ль, пришла?
Из‑за спины донёсся кашель, шарканье, а потом в проёме показался мужчина — невысокий, с густыми чёрными бровями и характерным очертанием скул. Армянские черты читались ясно: широкий нос, чуть выпуклые глаза, жёсткая линия подбородка. Он натянул на плечи старый свитер и уставился на Сашу с недоумением.
— Вы ко мне? — спросил он, поправляя рукав.
Саша почувствовала, как внутри всё опустилось. Это не Миша. Совсем не Миша. Ни малейшего сходства.
— Ой… Простите, — забормотала она, судорожно сжимая ручку портфеля. — Я, наверное, ошиблась адресом. Я… я искала… книги. Из библиотеки. Потерянные книги.
Мужчина приподнял бровь, переглянулся с женщиной. Та фыркнула, выпустила клуб дыма.
— Книги? — протянул он. — Десять лет назад брал, что ли? Мне платить?
Саша не нашлась с ответом. Щеки вспыхнули. Она кивнула, пробормотала ещё что‑то невнятное и резко развернулась, едва не споткнувшись о порог.
— Эй, — догнал её голос мужчины, но она уже бежала по коридору, мимо обшарпанных дверей, мимо ведра с мутной водой, мимо запаха жареной рыбы и старых обоев.
На улице она остановилась, прижав ладонь к груди. Сердце колотилось, как загнанное.
«Глупо. Как глупо. Конечно, это не он. Почему я вообще подумала, что он может жить в такой квартире?»
Она огляделась. Серый двор, заваленный снегом и мусором. Дети катаются на санках у подъезда, старуха вытряхивает коврик, из окна доносится радио — «В лесу родилась ёлочка…». Всё было таким обычным, таким не её.
«Он не может быть здесь. Он где‑то в другом месте. В тёплой квартире, с пианино, с книгами…».
Но мысль не успокаивала. Наоборот — она жгла изнутри. Потому что если не здесь, то где? Сколько ещё таких дверей ей придётся открыть? Сколько ещё чужих людей посмотрят на неё с недоумением или насмешкой?
Она поправила платок, глубоко вдохнула морозный воздух.
«Впереди ещё два адреса. Надо идти».
Саша развернула карту, сверилась с ориентирами. Второй адрес — дом на Красном проспекте — был совсем недалеко. Она застегнула пальто потуже и двинулась вперёд, вбирая в себя городской шум: скрип полозьев саней по утрамбованному снегу, перекличку трамвайных звонков, приглушённые голоса прохожих.
Вдруг воздух наполнился волшебным ароматом — тёплым, обволакивающим, родным. Из приоткрытой двери булочной вырывались волны запаха свежеиспечённого хлеба: ноты поджаренной корочки, сладковатой муки, чуть уловимой ванили. Этот запах пробился сквозь морозную свежесть, разбудив давно забытое ощущение домашнего уюта. Саша невольно замедлила шаг. Она вдруг ясно осознала, что не ела со вчерашнего вечера — желудок тихо, но настойчиво напомнил о себе.
Не устояв, она зашла в булочную. Внутри было тепло, пахло дрожжами и сахаром. За прилавком хлопотала румяная продавщица в белом колпаке. На витрине, укрытые льняной салфеткой, лежали румяные булки, пышные калачи, аккуратные пирожки.
— Дайте, пожалуйста, булочку с маком, — попросила Саша.
Продавщица ловко завернула горячую булочку в пергамент, протянула через прилавок. Саша взяла её — и тут же почувствовала, как тепло проникает сквозь бумагу, согревая пальцы.
Она откусила кусочек. Хрустящая корочка подалась с лёгким треском, обнажив мягкую, воздушную мякоть. Мак приятно хрустел на зубах, придавая вкусу тонкую ореховую нотку. Тёплый хлеб наполнил рот насыщенным, чуть сладковатым ароматом — таким знакомым, будто из далёкого детства. Саша закрыла глаза, наслаждаясь каждым глотком. На мгновение всё вокруг исчезло: улица, город, поиски… Остался только этот миг — тепло в руках, вкус свежего хлеба на языке, тихое счастье простого удовольствия.
Но реальность быстро вернула её обратно. Она доела булочку, аккуратно стряхнула крошки с перчаток и снова взглянула на карту. Красный проспект. Вот он — высокий дом с парадным подъездом, украшенным лепниной.
Саша медленно пошла вдоль фасада, считая окна, сверяясь с номером квартиры. Снег под ногами хрустел, а в воздухе всё ещё держался слабый аромат булочной, будто след ушедшего счастья.
Наконец она остановилась перед нужной дверью. Высокий резной портал, массивная ручка, отполированная тысячами прикосновений. Саша подняла руку, замерла на мгновение, прислушиваясь к биению сердца.
«Сейчас», — подумала она. И нажала на звонок.
Дверь приоткрылась не сразу — словно сама тяжесть горя замедляла каждое движение. На пороге стояла пожилая женщина в чёрном платье, с тёмной шерстяной косынкой на плечах. Её лицо, изборождённое морщинами, казалось высеченным из серого камня: глаза потухшие, губы сжаты в тонкую линию, а в уголках — застывшие следы недавних слёз.
— Я… я ищу Михаила, — произнесла Саша, и голос её дрогнул. — Мне дали этот адрес.
Женщина всматривалась в неё долго, будто пытаясь разглядеть что‑то за чертой реальности. Потом вдруг вздрогнула, прижала ладонь к груди и тихо, с надрывом, всхлипнула.
— Вы… из похоронного бюро? — прошептала она. — Миша… умер вчера.
Слова упали, как камни. Саша почувствовала, как земля уходит из‑под ног. В ушах зазвенело, а перед глазами всё поплыло — фасад дома, лепнина, резная дверь, снег у порога… Всё вдруг стало чужим, размытым, нереальным.
«Не может быть. Не сейчас. Не после всего…»
Мысли метались, как птицы в клетке.
«Я опоздала. Опять опоздала. Сколько лет я искала — и вот… Он был здесь. Он был жив. А я пришла слишком поздно».
Она пыталась вдохнуть, но воздух будто сгустился, стал тяжёлым, колючим. В голове крутилось одно: «Почему? Почему именно сейчас?»
Женщина всё смотрела на неё, и в её взгляде читалось не только горе, но и странное, почти болезненное любопытство — будто она пыталась понять, кто эта незнакомка и какое отношение имеет к Михаилу.
Саша открыла рот, чтобы что‑то сказать, но слова застряли в горле. Она хотела спросить: «Как? Когда? Почему?» — но понимала, что ответы уже ничего не изменят.
«Он не знал меня. Он никогда не знал, что у него есть мать. Что где‑то далеко я думала о нём, искала его, жила только этой надеждой…»
В памяти вспыхнули картины, которые она так долго лелеяла: Миша — взрослый, с улыбкой оборачивается к ней, говорит: «Мама…» — и она наконец может обнять его, почувствовать тепло его рук. Теперь эти мечты рассыпались в прах.
«А что, если это не он? Может, это ошибка? Может, есть ещё шанс?»
Но взгляд женщины, её скорбная поза, чёрный цвет одежды — всё кричало об одном: это правда.
— Простите, — выдавила Саша, отступая на шаг. — Я… не из бюро. Я просто… искала его.
Женщина нахмурилась, в глазах мелькнуло недоумение, но горе тут же поглотило его.
— Вы знали Мишу? — тихо спросила она.
Саша хотела ответить, но голос пропал. Она лишь кивнула, чувствуя, как слёзы обжигают веки.
— Он был хорошим мальчиком, — прошептала женщина, и голос её надломился. — Таким добрым…
Саша не выдержала. Внутри была только пустота — огромная, холодная, бездонная.
«Всё напрасно. Все эти годы, все поиски… Я не успела сказать ему, что люблю его. Не успела увидеть его взрослым. Не успела стать для него матерью».
Ссылка на книгу:
Большое спасибо, что уделили время чтению этой главы!
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить окончание рассказа