Александр Бешкарев
Ледоруб
У майора Заики под койкой лежал засаленный солдатский вещмешок. Иногда Заика развязывал его и, пошарив, доставал пачку трофейных афошек. Афошками советские солдаты называли афганские бумажные денежные знаки со странной датой выпуска их в обращение – “1939”. Вот с этим мешком, когда он был еще полный, Заика попал в историю, за что и получил прозвище “Ледоруб”.
Возвращаясь после очередной боевой операции, небольшая колонна советской военной техники остановилась у одного из многочисленных придорожных дуканов. Экипажи и десант послали “гонцов” к лоткам за прохладительными напитками. А майор Заика, выхватив из люка БТР вещмешок, зашел в ближайший дукан. Там внимательно и неторопливо стал разглядывать полки с разложенными на них товарами. Оглядел все застекленные стеллажи и прилавки, перебрал вывешенную одежду, перещупал ткани. И стал выкладывать грудой на прилавок затрепанные и перетянутые резинками пачки денег. Дуканщик радостно подумал, что этот шурави-командор в солнцезащитных очках и пятидневной щетиной скупит на эти деньги весь товар в его лавке. А майор все доставал и доставал пачки. Хозяин аж слюну забывал сглатывать, не часто очень богатые покупатели посещают его заведение. И когда последняя пачка афошек легла на прилавок, майор сиплым, сорванным в бою, голосом прохрипел: “А ледоруб у тебя есть?”
И зачем Заике в пустыне ледоруб? Может, решил кому-нибудь подарок сделать? А в голове торговца, как в телеграфном аппарате, выстукивает: ледоруб, ледоруб, ледоруб... Хозяйский взгляд бегает по полкам и стеллажам, заглядывает за занавески и под прилавок. Мысли перебирают знакомые русские слова: джинсы, чай, часы, батники, «недельки» и многое-многое другое, что покупают советские офицеры и солдаты в афганских дуканах и лавках для себя, для своих родных и знакомых. Но предмета с названием “ледоруб” однозначно в его дукане нет.
По восточным обычаям человек, зашедший в дукан, не должен выйти оттуда без покупки. А уж если вышел, ничего не купив, — это позор для дуканщика, что не сумел расхвалить свой товар посетителю, что не смог заговорить и заинтересовать его, как потенциального покупателя. Дуканщик схватил Заику за рукав запыленной выцветшей куртки с капюшоном и, тряся своей седой бородой, пробормотал, с трудом подбирая русские слова: “Не уходи, погоди, жди — я сейчас”. И, кивнув своему помощнику, убежал на улицу. Через открытые двери майор видел, как торговец забегал поочередно во все соседние дуканы и в базарном шуме оттуда доносилось: “Ледоруб, Ледоруб, ледоруб?”.
Получив приказ на выдвижение, колонна начала с перегазовками трогаться с места, когда оббежав базарные дуканы, запыхавшийся хозяин вернулся без ледоруба. И цепляясь за Заику, который уже закончил сгребать деньги в мешок, дуканщик на смеси всех известных ему языков стал умолять: “Командор, приходи через неделю. Будет тебе ледоруб”. Конечно, если приехать в дукан через неделю, ледоруб, сделанный где-нибудь в Гонконге или Сингапуре, наверняка будет ждать майора Заику. Но куда забросит военная судьба советских солдат и их командира, доведшего дуканщика почти до инфаркта, но так ничего и не купившего в этой маленькой придорожной лавке. Пока дорожная пыль, поднятая бронетехникой, не закрыла полбазара, было видно стоящего у дверей торговца, ничего не соображающего, ни на что не реагирующего. Он лишь молча глядел в след колонне, в которой уезжал мешок, набитый не потраченными в его дукане афошками.
А рядом в других дуканах и на рынке шла бойкая торговля. Афганский городок Кундуз продолжал жить своей обычной жизнью.
Дембельская граната
Четыре дня лечил старшина какой-то вонючей мазью, выпрошенной в медсанбате, лицо Вовки Бильского. Два раза в сутки гримировал его перед общими построениями, чтобы не увидел командир синяков под глазами, ссадин на лице и распухшего носа увольняющегося в запас ефрейтора. Не заметил командир ничего, так как сам в эти дни мучился животом. А если бы и заметил, то у Вовки была слеплена отмазка - об дерево стукнулся. Детская, конечно, отмазка. Где это он, интересно, в пустыне дерево нашел, чтоб удариться? Самое близкое - это тополь у дукана в афганском кишлаке, что в четырех километрах от вертолетной площадки. Так и улетел домой Бильский, никому ничего не сказав, но старшина от летунов потом все узнал. Да, поздно было читать нотации мужику, отслужившему почти два года в Афганистане фельдъегерем, и за плечами которого было более трехсот вылетов на боевые задания. Днем и ночью приходилось Вовке рисковать, доставляя почту в отдаленные гарнизоны, за что был награжден медалью и представлен под дембель ко второй.
По роду службы не должен был стрелять и кидать гранаты Бильский. Его самого и его груз должны были охранять специально обученные солдаты. А так хотелось ему хоть раз из пушки стрельнуть или что-нибудь взорвать. Видно остатки детства еще играли в заднице у двадцатилетнего ефрейтора. Поэтому выменял Вовка у узбеков-поваров на письмо “для счастливого солдата” гранату и таскал постоянно с собой, с мыслью где-нибудь взорвать. Не смог потом понять старшина, почему нельзя было кинуть ее в арык или подорвать на свалке. А сам Бильский даже не догадывался об этих вариантах и однажды взял гранату с собой в вертолет на очередной вылет, чтобы бросить в ночное небо с вертолета.
На трехкилометровой высоте, пролетая над Талуканом, вытянул начинающий пиротехник из кармана солдатского бушлата смертоносную железяку и плавно открыл наружную дверь. Вибрация вертолета сразу же заметно усилилась. Согласно полученным в Брестской учебке теоретическим знаниям, дембель взял гранату в правую руку, затем пальцами левой разогнул усики чеки и дернул за кольцо. Долго не раздумывая, опустил гранату в темноту за дверь. Вроде бы все правильно рассчитал, и что взрыватель сработает только через четыре секунды, и то, что скорость у вертолета довольно большая. Но не учел двух главных моментов: лопасти в полете завихряют наружный воздух под корпусом вертолета и граната РГД имеет небольшой вес. Да и сила броска оказалась недостаточной...
Через доли секунды гранату, вместе с холодным воздухом, втянуло в открытую дверь. Ужас сковал ефрейтора, но желание жить заставило его двигать руками. Он, как в волейболе, мгновенно выставил двумя ладонями блок и оттолкнул летящую на него зеленую кругляшку обратно в открытые двери. В этот момент вертолет рухнул частую в тех местах воздушную яму, и тотчас граната опять влетела. Ударившись об клепанный алюминиевый пол, она закатилась под дополнительный топливный бак. “Взрывник”, почти умерший от страха, при мерцающем свете звезд, выхватил гранату из-под бака, судорожно сжал двумя руками и собрался снова бросить ее в темное афганское небо.
В это время борттехник, почувствовав сильную вибрацию корпуса вертолета, вышел из кабины пилотов в грузовой отсек, чтобы найти и устранить причину тряски. Едва успев осветить фонарем отсек, он застал Бильского с гранатой в руках около открытой двери. Моментально оценив ситуацию, вырвал гранату у остолбеневшего “боевика” и с дикой скоростью она, вместе с китайским фонарем, улетела под вертолет. На этот раз граната не вернулась и к огромному счастью для всего экипажа и фельдъегеря не взорвалась.
Не взорвалась она в первый раз через положенные четыре секунды, не грохнула потом ни через десять, ни через двадцать секунд. В эту ночь над афганскими горами то ли Аллах, то ли Иисус, а может оба вместе, отвели смерть от трех советских вертолетчиков и ефрейтора, застопорив какую-то детальку во взрывателе. Как потом не улетел дембель в открытые двери, трудно представить. Но еще долго гонял его по полутемному отсеку разъяренный прапорщик, кроя отборным русским матом всех и вся. Особенно досталось большим военным начальникам, посылающим на войну молокососов, уродов и говнюков.
А синяки и ссадины на других частях тела, Бильский залечивал уже дома в Белоруссии в родном Мозыре, рассказывая подружкам о своем последнем бое с душманами.
Это ваша работа!
Мишка Чернюк, закрыв глаза, полулежал на пластмассовой откидной скамейке в сумраке грузового отсека вертолета, придерживая пристегнутый нагрудный парашют. Сегодня он был единственным пассажиром тридцать второго борта, только что пригнанного из Союза после капитального ремонта. Под ровный гул двигателя обычно хорошо спалось, но в Мишкину голову лезли путаные обрывки воспоминаний о до армейской жизни: школьные друзья, девчонки-соседки, родители, работа в лесхозе.
Улетая мыслями на родную Житомирщину, он иногда поглядывал в глубь отсека. Там на двух железных чемоданах с секретными пакетами были свалены кучей десяток мешков с газетами и письмами. Из-за вибрации корпуса МИ-8 вся куча на чемоданах, как на салазках, норовила уползти еще дальше по клепанному металлическому полу в сторону хвостовой балки.
Второй год дослуживал Мишка в Афганистане, честно выполняя свой воинский и интернациональный долг. А служить довелось фельдъегерем на военно-почтовой станции, где обязан, был охранять и беречь вверенный ему для доставки груз. Устав от воспоминаний, Чернюк начал горланить милые сердцу украинские песни. На “Калинi чорнiй” крупнокалиберная пуля пропорола алюминиевую обшивку борта и, пролетев снизу вверх через грузовой отсек, расколола с громким треском корпус редуктора винтов.Вертолет несколько раз дернулся, и сверху из-за серых облицовочных панелей полилось на лавку и Мишкины ноги горячее масло. Он резко вскочил и, не обращая внимания на мешающий движениям парашют, стал оттягивать к дверям холщовые и бумажные мешки с почтой, которую сопровождал в полете. Фельдъегерь ждал какой-нибудь команды от экипажа, но летчики в это время отключали двигатель, докладывали по радио об обстреле и повреждении. Их “тридцать двойка” начала стремительно терять высоту.
Вертолет снижался очень быстро по спирали, заваливаясь на левый бок. Резкая боль за лобной костью заслезила Мишкины глаза. Цепляясь одной рукой за пулеметную турель, а другой за какую-то железную коробку с проводами, прикрученную к стенке летной кабины, через пелену в зрачках смог увидеть Чернюк в дверном блистере кружащиеся и неумолимо приближающиеся желто-серые склоны гор. Ему хотелось дернуть за дверную ручку и выпрыгнуть. Но без приказа он это сделать не смел, да и шанс остаться живым, был очень мал — в большинстве случаев скручивал стропы мощный поток завихренного воздуха от падающей машины, либо рубил парашютистов своими же лопастями перевернувшийся неуправляемый вертолет. Положение ухудшилось, когда через какое-то время сначала тихо, а затем все громче завизжало где-то под винтами, и через щели вместо масла стал поступать вонючий сизый дым. Не успел о нем сообщить Чернюк экипажу.
Плюхнулся вертолет на жухлую траву в пятистах метрах от дороги, контролируемой днем советскими войсками, и поднял облако пыли. Отбегая от чадящей машины, летчики обнаружили, что почтаря с ними нет, хотя командир при эвакуации вытолкнул его из отсека. Пришлось борттехнику возвращаться к вертолету за Мишкой. Но помощь тому не потребовалась. Забрызганный маслом пассажир успел выкинуть из вертолета и перетаскать в ложбинку свой груз. И уже, отстегнув парашют, занять оборону согласно вызубренной наизусть инструкции.
Затихли и обвисли лопасти, почти осела пыль, и выветрился дым, вернулись остальные летчики. Не загорелся вертолет ни в воздухе, ни на земле, удалось экипажу на авторотации, только за счет вращения лопастей, с двух километров падая, удачно приземлиться. Повезло, что стрелявший по ним “духовский” ДШКа не смог из-за горки добить их на земле. Страху натерпелись, но все остались живы и почта, хоть и замасленная, уцелела.
Экипаж за спасение вертолета и почты летным командованием был представлен к орденам “Красная Звезда” и через несколько месяцев их получил. А рядового войск связи Мишу Чернюка его начальники представили к медали “За отвагу”. Но не довелось фельдъегерю обмыть ее в кругу сослуживцев водочкой в солдатской кружке по старой армейской традиции. На Мишкином наградном листе командир 201-ой мотострелковой дивизии красным карандашом изволил написать — “Отказать! Это ваша работа!”
Змея
В Кундуз к очередному месту службы он прилетел уже зашуганным, этот капитан. Вероятно наслушался в ещё в Союзе или уже в Афгане на кабульской пересылке жутких афганских страшилок, а местные старожилы, моментально улов капитанскую слабинку, под контрабандную водочку еще пуще нагнали страха. И стали капитану видеться везде полчища затаившихся душманов и крадущихся в темноте наемников. Даже на территории своей воинской части, остерегаясь несуществующих мин, ходил, стараясь, ступать в чужие пыльные следы либо в свежую автомобильную колею. Перед сном, метровой деревянной линейкой приподнимал подушку и одеяло, ища грозных скорпионов и мохнатых тарантулов. А как-то ночью, выйдя из модуля по малой нужде, увидел капитан на пыльном бетоне след от огромной змеи. Проползла эта гадина от штаба части через курилку к водопроводному крану в умывальной комнате. И след оставила жуткий, зигзагообразный.
Утром, вместо обычной физзарядки, весь личный состав подразделения во главе с капитаном сначала разглядывал “гигантский” след, а затем искал с палками змею. Шарили под штабным крыльцом, ковырялись в куче старых автошин, перевернули весь мусор в баке - нигде нет нарушительницы офицерского спокойствия. После завтрака поиски продолжились в районе туалета, в аппаратных кунгах, на чердаках штабного и жилого модулей. Солдаты облазили весь маленький огородик, истоптав и основательно обобрав его. Все безрезультатно. В полуденную жару, когда весь Ограниченный Контингент затих, отдыхая в тени, поиски капитанского „монстра” продолжились.
Старшина еще утром он понял, что не было никакой змеи, а вот крысы и тушканчики жили на территории части в больших количествах. Их гоняли, с ними боролись, как с настоящими душманами. Грызуны исчезали на время, а затем появлялись вновь. И снова кособочились палатки и техника, проваливаясь в норы и подземные ходы. А какие, к черту, змеи на раскаленном бетоне у штаба? Но приказ, сидевшего в курилке командира - “ найти и уничтожить”, надо было выполнять.
Нестерпимо яркое солнце, марево, искажающее очертания строений и дувалов, едкий пот, вызывающий зуд, заставили старшину взять инициативу «уничтожения» змеи на себя. Через некоторое время, по его просьбе, из поисковой команды исчез один из дембелей - Вовка Жильский и спустя двадцать минут передал старшине синий полиэтиленовый пакет. Заглянул туда старшина и поморщился от исходящего зловония. Вытряхнул Жильский содержимое пакета за каптеркой, где хранился всякий автомобильный хлам. И почти сразу от туда раздался счастливый крик какого-то салаги: “Нашел, нашел!” Солдат вынес на палке к штабу обезглавленную змею.
Выстроив подразделение, капитан всем объявил благодарность за отличную службу и барским жестом разрешил отдыхать. Через несколько минут все, кому положено по сроку службы, завалились на койки, переругиваясь меж собой, что не догадались подкинуть дохлятину еще утром. Дембелям меньше всего хотелось шариться по части в жару в поисках змей и чтобы спокойно дослужить, они заставляли молодых солдат по ночам затирать иногда появляющиеся змеиные следы. Пока не нашли настоящую виновницу - змеей оказалась... веревочная завязка от мешка. Ночью, для влажной уборки штаба, дневальные использовали холщовый мешок, а в умывальник таскали его, перегнув вдвое. И когда сонный солдат нес мешок, завязки болтались в такт шагам, оставляя на пыльном бетоне след, очень похожий на змеиный.
Зарок
Где-то за взлетной полосой вилась быстрая горная речка Кокча, всего несколько минут назад блестевшая под лучами вечернего солнца. Но оно, зацепившись за вершины ближних гор, моментально исчезло, и сумрак окутал файзабадский аэродром. Киномеханика из роты охраны это очень устраивало. Сразу после ужина он крутил кино для всех желающих. Лучшие места на струганных лавочках занимали вертолетчики и офицеры аэродромной роты, там же сидели официантки и поварихи летной столовой. Ближе к экрану на половинках бомботары, приспособленных вместо скамеек, располагались солдаты свободные от нарядов и дежурств. Всегда находились места для нетерпеливо ждущих вертолетного каравана заменщиков и дембелей.
Сеанс начался вовремя: титры появились на экране, а звук, вырвавшись из “кинозала” представлявшего собой обнесенную маскировочной сетью площадку под открытым небом, полетел в южнопамирские ущелья. Однако, вскоре не выдержав тягомотины рекомендованного политуправлением фильма, часть зрителей ушла в курилку травить анекдоты. Оставшиеся солдаты, в основном, спали и только прапорщик-фельдъегерь, тихо сидел на лавке, уставившись в запылённый экран. Ожидая караван, он тешился надеждой побыстрее свалить из этих гребаных ущелий, где за неделю своей командировки умудрился три раза попасть под обстрел. Одно радовало, что встретил здесь земляков, они накормили и напоили перед дальним перелётом. Зная коварные свойства спирта, прапорщик сразу после ужина спрятал свой укороченный «калашников» в желтый фельдъегерский портфель. За автомат он уже не волновался, так как портфель из рук никогда не выпускал. Для крайнего случая трофейный пистолет “Стар”, пристегнутый за зеленый шелковый шнур, всегда лежал во внутреннем кармане бушлата, чуть ниже сердца.
Около получаса прапорщик упорно смотрел фильм, а уснул в тишине, пока киномеханик менял пленку. Встрепенулся фельдъегерь от мелькнувшего на экране яркого блика, когда киноаппарат снова монотонно застрекотал. За те мгновения увидел, что на лавках спереди и рядом сидят на корточках, закутавшись в одеяла-накидки и зажав между коленями оружие… “духи”. Сон исчез в миг. Левая рука с хрустом в пальцах сжала потертую кожаную ручку портфеля, а правая начала медленно - медленно подниматься к верхним пуговицам бушлата и, нащупав их, стала расстегивать одну за другой. С трудом повернув шею, прапорщик огляделся. А кинозал-то почти пустой! Где-то у самого экрана несколько полусонных солдат без оружия, да сзади суетится киномеханик со своими железными коробками с пленкой. Занемела спина у прапорщика, но ладонь уже добралась до рукоятки пистолета.
«Не беда, что в обойме всего три патрона, - начал подбадривать себя фельдъегерь, - на испуг хватит и этого». Но, пересчитав афганцев, горько пожалел об остальных патронах из обоймы, которые потратил когда-то на кабульских кладбищенских ворон и старую кастрюлю полмесяца назад в Хайратоне. «Гады! Первому, кто шелохнется, пуля приготовлена!» - прапорщик потянул пистолет, ободренный такой воинственной идеей, но проклятый “Стар” зацепился в кармане за что-то. Фельдъегерь занервничал, начал сильнее дергать пистолет, а тот влез куда-то своим длинным стволом и не вытаскивается. Еще этот дурацкий шнур на пальцы намотался... Взмок прапорщик, как летом на солнцепеке. И крикнуть, позвать на помощь не удается - сел голос от изрядной дозы неразбавленного медицинского. «Если жив, останусь - зарекся прапорщик - "завяжу", ни грамма спиртного до гробовой доски!».
Правая рука все сильнее дергается под бушлатом, да так, что душманы поглядывать стали. Поворачивают свои бородатые головы в чалмах и паколях - шерстяных шапочках местной афганской работы. Под пристальными взглядами совсем загрустил прапорщик – не пожил еще, жена молодая, и сыновья только в детсадик пошли. «Сейчас треснут соседи по башке или нож к горлу приставят и утащат через дыру в сетке маскировочной в тополиную аллею, а там, через дорогу и в горы. И не доведется пожить в новой квартире, которую обещали дать сразу после Афгана.» - И решил фельдъегерь - будь, что будет! Резко встал, едва не упав, и стал протискиваться по проходу между лавок, судорожно вдыхая резкий запах давно не мытых тел душманов. Не стали они открывать огонь в двадцати метрах от казарм роты охраны аэродрома, а крайний душара даже привстал, пропуская прапорщика к выходу. «Вон и часовой стоит, привалившись плечом к столбику у входа! Ну, паразит, в экран уставился и духов, бля, не видит что ли?» - Как при радикулите, согнувшись и крепко прижимая свой портфель к животу, переставляя с трудом от чего-то вдруг отяжелевшие ноги, озираясь, все ближе оказывался прапорщик у входа. Еще несколько скамеек и банда уже далеко за спиной. Через три шага он оказался за маскировкой, а там, рядом курилка с нашими людьми.
«Спасся, вывернулся из душманских лап, уцелел! - обрадовано подумал фельдъегерь и бегом к дежурному по аэродрому. - Там у вас толпа духов кино смотрит! Вы чё? Где служба? Часовой ни хрена не видит!» - А старлей, крутя ручку настройки радиоприемника и зевая, произнес - «Это мирные “духи”, вроде отряда самообороны, хотя, черт их разберет, этих бородатых. Приходят иногда к нам фильмы смотреть, потому что скучно у них в кишлаке, что за той горой» - И он махнул куда-то в темноту.
Не сдержал свой зарок прапорщик. Иногда после третьей стопки "Пшеничной" вспоминает он этот и другие афганские случаи, ужиная на кухне своей трехкомнатной квартиры, нахваливая женушку и слегка приструнивая расшалившихся сыновей-подростков.
Маршал
После долгого празднования очередной годовщины вывода советских войск из Афганистана бывший воин-интернационалист Лёха с красивой украинской фамилией ЖуравЕль возвращался домой. Был бы Лёха чуть трезвее, выбрал бы дорогу длиннее и поспокойнее. Но так как ноги заплетались, и очень хотелось спать, то решил сократить путь. И в очередной раз права оказалась народная мудрость о короткой дороге, которая не всегда бывает быстрой.
Свернул Журавель под арочку, за которой до дома и дивана всего-то метров триста. Но сразу за аркой уже много лет находилось отделение милиции. Сержант, куривший на крыльце, поманил Лёху пальцем. Бредущий на «автопилоте» интернационалист не то, что палец, сержанта не заметил. Пришлась тому отклеиться от стенки, сделать пять шагов и остановить Леху рукой. Не обращая внимания на заверения Журавля о полной трезвости и наличии квартиры вон в том доме, милиционер затолкал упирающегося ветерана в отделение.
На простой вопрос дежурного – Кто такой? – Лёха чистосердечно признался – Журавель. На свою хмельную голову сразу получил звездюлину. – Мля, ты ещё издеваться будешь? – Фамилия дежурившего в ту ночь капитана была Воробей и ростиком он был гораздо меньше Журавля. – В «обезьянник» его, пока не протрезвеет – дал он команду сержанту.
А перед «обезьянником» у задержанных положено карманы досмотреть на предмет недозволенного и пришлось Лёхе карманы выворачивать. Из наружных карманов на стол легли монетки в крошках табака, зажигалка и мятая пачка сигарет, а уж когда Журавель расстегнул курточку… Дежурный даже из-за стола привстал – на Лёхином пиджаке сверкали четыре медали и два памятных знака за Афган. – Ну, не хрена себе, «маршал Василевский»! – воскликнул Воробей и продолжил – Я пятнадцать лет в милиции служу и всего одна медаль. Чьи железяки понацеплял, салобон?
Сержант оказался сообразительней дежурного. Выскользнув в двери, метнулся на второй этаж и вернулся с одним из заместителей начальника милиции. Тот, глянув на медали, приказал отвести «героя афганской революции» на служебном УАЗике домой, и сдать на руки жене. Через четверть часа Лёха уже спал на застеленном специально для него в коридорчике стареньком «пьяном» диване. А ту арочку и курящих на крыльце милиционеров теперь даже трезвый, Журавель обходит стороной.