Александр Бешкарев
Холодильник
В Афганистане при почти постоянной жаре военнослужащие из стотысячного контингента советских войск пытались любым способом добыть себе прохладу: копали арыки под журчащие ручьи и углубляли пруды-бассейны, накрывали парашютами и маскировочными сетями все что возможно, создавая тень. Умельцы ремонтировали постоянно ломающиеся кондиционеры Бакинского завода и приспосабливали любые электродвигатели под самодельные вентиляторы. Самыми примитивными приспособлениями для выживания в жаре были - сырая простыня, которой накрывались при индивидуальном пользовании и так называемый “вертолет” для коллектива, когда дневальный крутит влажную простыню над головой, разгоняя вязкую пыльную жару в казарме или палатке.
А технарям-связистам достался в конце длинной цепочки обмена разбитый и прострелянный в трех местах финский холодильник “Розенлев”. Когда-то, еще до ввода советских войск, он принадлежал нашим специалистам-ирригаторам, работавшим в Афганистане. Через две недели, опять же в результате многочисленных обменов нашелся газ фрион и исправный движок от старого холодильного прилавка из военторговской автолавки разбитой вначале восьмидесятых годов прямым попаданием мины. Дырки от пуль заклепали, перекошенную дверь выровняли, и открываться она стала за стальную ручку от снарядного ящика. Отсутствующую термоизоляцию, заменили кусками пенопласта от упаковок противопехотных мин. Так как полка в холодильнике уцелела всего одна, все остальные заменили железными ящиками из-под пулеметных патронов.
Ремонт удался на славу. Холодильник, включая компрессор, рычал как лев, оправдывая часть своего названия. Советский двигатель сильно выступал из не приспособленной для него финской ниши. Но работал, потому что ремонтировался с любовью и инициативой, со славянской смекалкой. И «обмыт» был обильно всеми участниками обменов и ремонта. Единственным недостатком оказалось то, что за два часа работы холодильник полностью заморозил все, что было в него положено: лопнули четыре бутылки с дефицитной минералкой “Боржоми”, вздулись железные банки с сухпайным томатным и яблочным соком, десяток луковиц по твердости стали напоминать камни на черноморском пляже. А половинкой сладкой бухарской дыни можно было забивать гвозди, либо отбиваться от душманов.
Оказалось, прапорщик по званию и ремонтник-универсал по специальности Вася Бойко
не смог найти замену неисправному терморегулятору. Но, придя на проверку результатов совместного труда и в надежде на дополнительную кружку самогона, посоветовал: ”А вы дверцу полностью не закрывайте, и температура в холодильнике будет нормальной”. Так и работал тот полувоенный советско-финский холодильник в афганской жаре со спичечным коробком, вставленным между дверцей и корпусом. А чтобы коробок не падал и не терялся, его привязали за ручку на дверце шелковой стропой парашютика от осветительной ракеты.
Через год при выводе войск загрузили солдаты этот холодильник в „КАМАЗ” с остальным армейским имуществом, но в Советский Союз к новому месту дислокации части он не доехал. Где-то потерялся, исчез в песках южных Каракумов то ли еще в Афганистане, то ли уже за Амударьей. Так и стоит где-нибудь под навесом в афганском городишке, либо в узбекском кишлаке и превращает в лед все, что в него запихнут теперешние хозяева. И который год, наверное, сыплются всяческие проклятия на головы советских солдат за купленный у них по дешевке этот старый, покрашенный как танк, дурацкой зеленой краской, холодильник.
Чебурашка
Будучи заядлым коллекционером, прапорщик, убывая к новому месту службы в Афганистан, сунул в чемодан железную банку из-под кофе, до крышки наполненную значками. В Советском Союзе этого добра было валом. Но по роду службы контакты с местным населением ему были сразу же запрещены. Так и лежала сиротливо банка со значками под койкой в запыленном чемодане. Однажды, почти через год афганской службы, понадобилось сопроводить груз в Пули-Хумри, и прапорщик прихватил на всякий случай банку с собой. Но колонна практически без остановок проскочила сто двадцать километров до конечного пункта. На обратном пути все повторилось, и только однажды простояли минут двадцать, меняя проколотое колесо у одной из машин. Да и стояли не в населенном пункте, а на проверенной саперами обочине дороги, идущей вдоль ячменных полей.
Где-то метрах в ста впереди находился пост афганской милиции — царандоя. Потеряв надежду выменять какую-нибудь нумизматическую редкость, прапорщик отдал банку со значками проходившему высокому и худому царандоевцу. Несказанно обрадовавшись такому щедрому бакшишу — подарку, афганец выковырял из банки два самых больших, размером со спичечные коробки, значка. Ими оказались «Спортлото-Пермь» и “Чебурашка”. Разглядывая на первом значке байдарку солдат, не видевший в своей жизни ни одного плавающего средства, понял главное слово — “спорт”. Объяснить русскими словами изображение на втором значке не смогли даже подошедшие водители пяти ближайших по колонне машин. Пытались жестами втолковать афганскому милиционеру — не понимает. Вмешался и поставил все на свои места уроженец Средней Азии младший лейтенант-переводчик из агитотряда. Царандоевцу он объяснил, что это зверь такой, типа медведя и, вспомнив что-то из детства, добавил, что Чебурашка страсть как апельсины любит. А что уши у него большие, переводчик, шутя, продолжил, так в России у всех медведей такие. Нацепив эти значки на грудь, афганский солдатик побежал к своим землякам на пост с криком: “Медал, медал!”
Проезжая потом около поста царандоя, водители наших армейских КАМАЗов видели, как хвастался солдатик значками и объяснял, жестикулируя, изображение на них. Особо интересно у него получался медведь. Молодой царандоевец присаживался около дувала, затем резко вскакивал, с рычанием расставляя в стороны руки и согнув в виде когтей пальцы. Колонна уехала и неизвестно, как афганец объяснил сослуживцам, почему у русских медведей, которых кличут трудно выговариваемым словом “Чебурашка”, такие огромные уши.
Забайкальская жара
В войсковой части, дислоцирующейся в степном Забайкалье, почти у самой китайской границы, служили призывники, найденные военкоматом где-то в тундре за Полярным кругом. Служили и не тужили, пока однажды не поступил бестолковый приказ – очистить от осыпавшегося грунта старые окопы и капониры, а кое-где вырыть новые и все это на голых, продуваемых зимними ледяными ветрами сопках, в сорока километрах от места постоянной дислокации. Прапорщик со списком личного состава сборного взвода, радуясь отсутствию в нем неславянских фамилий, вышел из штаба, но увидев выстроившийся взвод, чуть папку с бумагами не выронил. Почти все солдатики оказался бурято-якутского происхождения с фамилиями... Николаев, Семёнов, Борисов...
Прибыв на место, он распределил бойцов по объектам. Как всегда, самые бойкие солдаты расхватали инструмент, что полегче и приступили к работе. С перекурами, но почти безрезультатно бойцы долбили промерзшую землю. Ее бы кострами отогревать, да где в степи дров взять. Для печки в дежурной палатке с собой старых ящиков немного привезли. Зима, а в степи снега почти нет - его на склонах сопок ветрами сдувает. Утром было минус тридцать два, к полудню “потеплело” и стало минус двадцать восемь. Приходят солдаты посменно греться в палатку - ставит “галочку” в списке прапорщик. Уже по пять-шесть отметок рядом с фамилиями, только около фамилии самого маленького якута в подразделении рядового Семёнова ни одной. При разборе инструмента он замешкался, и ему не досталось ни лопаты, ни кирки. В кузове остался лежать последний лом. И не лом даже, а специально откованный “карандаш”, в два раза тяжелее и наполовину длиннее обычного лома – таким инструментом пользуются при земляных работах забайкальские железнодорожники.
В голове у прапощика сразу дурные мысли – за два часа ни разу не приходил греться и только перед самым началом работ выпил две кружки чая из двадцатилитрового армейского термоса. Уж не случилось ли что, не замерз ли, и, не дай Бог, сбежал? Хотя до ближайшей станции сорок километров, зато до китайской границы всего пятнадцать! Выскочил прапорщик из палатки, смотрит вдоль окопов: кое-где валяются кирки и лопаты тех, кто сидит около печки, и больше никого на склонах сопки нет. Только над самым дальним капониром дымок вьется. О, да это же место работы Семёнова. Отлегло на сердце у прапорщика и сразу подумалось – молодец солдатик, додумался костер развести, землю отогревать. А самого его что-то не видно! Бежит прапорщик туда и видит лежащие на бруствере в куче солдатский ватный бушлат, телогрейку-поддевку, шерстяную гимнастерку. А сверху лежит белая нательная рубаха.
Ну, блин, отморозил что ли совсем мозги солдат! Приблизившись к капониру, увидел коротышку Семенова, действительно, по пояс раздетого, но в шапке-ушанке и рукавицах. Мышцы играли под смуглой кожей Семёнова, а от спины валил пар. Якут без видимого усилия поднимал тот “карандаш” и резко опускал. Под собственной тяжестью острие этой железной штуки очень удачно откалывало куски мерзлой земли. Если подчистить все, что отколол солдат, то капонир будет доведен до нужной глубины.
Взглянув на запыхавшегося прапорщика, рядовой Семёнов, отдуваясь, произнес – Лопата нужна – И вытерев тыльной стороной рукавицы с лица пот, добавил – Совсем упарился однако. Заколебала меня ваша забайкальская жара! –
Охотник
Начальником склада и исполняющим обязанности старшины на дивизионном хлебозаводе был молодой киргиз Джаманкулов. Авторитетом, как старшина, у подчиненных не пользовался в силу своей молодости и слишком мягкого характера. А у начальников не был в почете за постоянные недостачи при перевозках и хранении вверенного ему продовольствия. Через некоторое время получилось, что мука и солдаты - сами по себе, прапорщик Джаманкулов - сам по себе.
И стал он основное служебное время уделять охоте. Выменял где-то за три банки сухих дрожжей старенькое ружье "Зауэр - три кольца" и десяток латунных гильз к нему. Местом для стрельбы выбрал гарнизонную свалку, где громоздились корпуса подорванных бронетранспортеров, рамы битых и сожженных автомобилей. Там же, в глубоких ямах валялись какие-то армейские железяки, мусор и масса другого хлама, которое вывозили из воинских частей за ненадобностью и во избежание пожаров при обстрелах.
На свалке обитали вороны и шумливые афганские скворцы - майны. Майны облюбовали огромные клубки колючей проволоки, будто злым волшебником скрученные вместе с остатками столбиков. Вороны предпочитали сидеть на более толстой крепежной проволоке, завезенной еще при вводе войск вместе с боевой техникой и стройбатом. Как и в природе на свалке шел свой круговорот. Жившие где-то под автомобильными остовами змеи охотились на жирующих в кучах отбросов крыс. Змей, для изготовления дембельских сувениров, в перерывах между рейдами и боями ловили храбрецы из разведбата. Разведчики и бойцы других частей наведывались на свалку открутить какую-нибудь уцелевшую деталь, либо, что было гораздо чаще, посидеть-покурить вдали от офицерских глаз. Змеиная кожа шла у солдат на дембельские сувениры, а выброшенные змеиные тушки представляли лакомство для наглых кундузских ворон. Часто на свалку забредали два местных жителя - сутулый худой старик и черноглазый босоногий лет шести мальчишка из соседнего кишлака. Их пропускали через сторожевые посты, почти не досматривая. Афганцы собирали большие, как ведра железные банки из-под галет, старую изношенную обувь, грузили на ослика разломанные снарядные ящики, зачем-то запихивали под одежду парашютики от осветительных ракет и мин. Раз в неделю все это высыпал из кузова самосвал комендантской роты. Вот на этот грузовик "духи" и позарились.
Осталось неизвестным, кто провез через посты и установил фугас. Он оказался таким мощным, что и на танк бы хватило взрывчатки. Но нагловатому вольняге - водителю ЗИЛка из Черновцов дико повезло. На фугас нарвался юный охотник за крысами и птицами. Как сработало взрывное устройство, не смогли установить, то ли самодельный жакан из старого ружья попал, отрикошетив во взрыватель, или прыгнул старшина и наступил на "адскую машину"? После взрыва пыль оседала около получаса. Закрученное в "фигу" старое ружье, забросило метров на восемьдесят в сторону окопов боевого охранения. Только через сутки откопали кусок левого плеча с двумя удивительно новенькими зелеными звездочками. И больше ничего от Джаманкулова. Еще два дня искали хоть что-нибудь в гроб положить - ничего не нашли.
Погиб пацан в свои двадцать с небольшим лет, нарушив один из основных законов войны - не лезь туда, куда тебя не посылали.
Русский стингер
Батальону через несколько дней предстояло покинуть Афган и обжитый за долгие девять лет военный городок с чудесным бассейном и банькой. Заботы о марше через высокогорный тоннель на Сланге, через каракумские пески к месту постоянной дислокации где-то на севере Узбекистана, заставляли начальников кричать и командовать, а подчиненных делать вид, что они старательно эти дурацкие приказы исполняют. А в первую очередь было приказано было избавиться от всякого ненужного на марше хлама. И полетело в огонь сохраненные бережливыми старшинами старое, но еще годное обмундирование, какие-то ящики и многое, многое другое.
Греясь в ветреный промозглый вечер у пылавшего в яме огромного костра Вовка Кроневальд начал понимать, что в огне сгорают тысячи, десятки тысяч афошек, а у него дембельский портфель-дипломат почти пустой. Подумав, Вовка ринулся в огонь. Расшвыривая коптящие замполитовские плакаты и стенды, библиотечные стеллажи, обжигая руки и лицо, он что-то вытянул из-под начавших гореть годовых подшивок журнала "Коммунист Вооруженных Сил". К Вовкиному счастью пламя не успело тронуть спасенные из огня два зеленых фанерных ящика. Ящики с ручками и защелками, больше похожие на чемоданы, когда-то входили в комплект учебного класса, предназначенного для обучения операторов-наводчиков противотанковых управляемых реактивных снарядов. Так и пролежал этот класс все девять лет в КАМАЗовском прицепе, пока не настала пора гореть ему синим пламенем в костре под Джелалабадом, освобождая место для более нужных на марше вещей.
В каптерке, протерев слегка опаленные руки растительным маслом, Кроневальд принялся срывать пломбы с футляров, а когда открыл крышку первого -- обалдел. Даже в учебке в Термезе он не видел такой красивой военной штучки. Как новенький на малиновом бархате лежал зеленоватый снаряд с полупрозрачными хвостовыми крылышками. В кармашке на внутренней стороне крышки лежала инструкция, прочитав которую Кроневальд быстро сумел разобраться в устройстве и технических данных снаряда. После ужина дембель не поленился снять демонстрационные лючки и зубной щеткой погонял пыль с деревянных и пластмассовых деталей выкрашенных для наглядности в разные яркие цвета. Каждая деталь была пронумерована и на схеме оборудована маленькой лампочкой от карманного фонарика. Черная рукоятка тумблера под пронумерованными названиями деталей была укреплена на подставке. Осталось только раздобыть батарейку, что бы заставить мигать лампочки. Отполировав куском фланелевой портянки корпуса снарядов, дембель аккуратно уложил все на свои места, а уж куда деть макеты Кроневальд знал. Знал потому, что почти год после перевода из другой части прослужил на сторожевой заставе в пятистах метрах от окраины большого афганского кишлака. Там на развилке дорог под старыми чинарами, у арыка торговал всякой мелочевкой дукан, оборудованный в морском контейнере и рядом в тени была чайхана с пристроенной маленькой придорожной гостиницей. Еще от "дедов" узнал, а потом и сам убедился, что хозяева тех заведений, как говорится, и нашим и вашим.
Выбрав время, когда командир взвода отдыхал перед нарядом, Вовка потопал на заставу и через двадцать минут уже здоровался с пацанами -- бывшими сослуживцами. Предупредив сержанта о том, что хочет сходить в дукан и, пообещав принести ему оттуда сигарет, Кроневальд по узенькой, годами утоптанной тропинке пересек минное поле. На той стороне, раздвинув обвислую колючую проволоку, влез в образовавшуюся дыру и оказался на дороге. Через десять минут он уже входил в дукан. Сделав покупки и абсолютно не мучимый совестью, предложил хозяину "русский стингер". Дуканщик о ракетах и слушать не стал, почти вытолкал солдата из магазинчика. А вот чайханщик, скучавший без посетителей, усадил Вовку на ковер, моментально принес крепкого, как в Афгане говорят, красного чая. Рядом с пиалой поставил чеканную вазочку с ореховым лукумом. Часто подливая чай, принялся внимательно слушать Кроневальда, изредка задавая кое-какие вопросы. А язык у Вовки работал как заведенный. Языку помогали руки, которые яростно жестикулировали, а под конец рассказа даже нарисовали на пыльном полу рядом с ковром схему ПТУРСа. О цене не говорили. Чайханщик что-то в голове прикидывал, щуря левый глаз и поглаживая седоватую бороду рукой. И пообещал солдат принести ракеты при первом же удобном случае. Случай выдался через два дня, когда Вовкиного командира вызвали в штаб батальона с актами на списание имущества, а старшина мучился с зубами. Прихватив с собой для страховки молодого бойца, который и тащил мешки с ПТУРСами, ломанулся Кроневальд в чайхану. Когда они с мешками переходили минное поле и лезли под колючку, их никто не остановил, часовые в это время смотрели в другую сторону на огромное зарево где-то в трех километрах на джелалабадской дороге.
Чайханщик завел солдат в проходную комнату, где обычно вечерами кумарили местные любители чарза. Вторую дверь, выходящую на двор, хозяин закрыл на внутренний засов. А у входной двери стал с автоматом напарник Кроневальда. Ему через маленькое окошко, завешенное плетеной из рисовой соломы занавеской, хорошо были видны подходы от дороги к чайхане. Вовка вывалил свой товар на затоптанный ковер. Приоткрыв футляр, чайханщик аж присвистнул и будущий, как казалось, миллионер продемонстрировал макет во всей его красе. Расхваливая ПТУРС, Кроневальд вставлял мудреные словечки в свою речь, а слов этих он нахватался в командировке у капитана-начальника передвижного телецентра. Вовка пооткрывал все лючки, показал цветные детальки внутри снаряда, даже попытался зацепить и вытянуть проводки, идущие к тумблеру макета. Но хозяин остановил солдата, схватив за руку. Особый восторг у будущего владельца вызвали эти светящиеся лампочки и щелканье тумблера. Кроневальд решительно осадил чайханщика, когда тот попытался сам пощелкать тумблером. - Ты, чё? На цифре "2" у ракеты боевая готовность, а если тумблер стрелкой вверх на "1" поставить -- она сразу же улетит. Давай сначала деньги, а потом щелкай, сколько хочешь. -
Вовка запросил три миллиона, а чайханщик начал с тысячи за ПТУРС. У молодого солдата, наблюдающего за дорогой, испарина на стриженом затылке появилась, то ли от жары, исходящей от маленькой чудной железной печки, то ли от огромной цифры запрошенной дембелем. Торговаться по-восточному долго не пришлось, но за это время опустел чайник с жасминовым чаем и склянка шаропа -- местной водки. Полностью исчезли в карманах и животе у салаги изюм и печенье, с голубого керамического блюда. Наконец, Кроневальд с чайханщиком нашли любимый Горбачевым консенсус. Обе ракеты, а правильнее сказать макеты, ушли в руки нового хозяина за шестьдесят тысяч наличными и пару наручных часов "Сейко". Футляры с ковра исчезли в стенной нише за ковром, а оттуда деньги, завернутые в пластиковый пакет и два раза пачками пересчитанные, перекочевали в один из мешков, принесенных солдатами. Попрощавшись, оба солдата едва скрывая волнение, пошли на заставу, зная, что обратной дороги им сюда нет. Неожиданно услышав за своими спинами окрик чайханщика, чуть не кинулись бежать. Моментально одумавшийся Кроневальд неторопливо обернулся: " Что еще надо? " " Слушай - кричал новый хозяин снарядов - А вертолет ими сбить можно?". "Можно" -- кивнул Вовка. "И большой самолет тоже можно сбить?" - спросил чайханщик. "И самолет можно" -- ответил громко дембель и, ускоряя шаг, тихо добавил -- "Если высоко подпрыгнешь и очень далеко кинешь".
Душа Кроневальда хотела праздника и за неделю марша до Хайратона от тех денег ничего не осталось.
Циркачи
Замполиту 122 мотострелкового полка нужно было провести культурно-массовое мероприятие и отчитаться перед политотделом дивизии о проделанной работе. Для укрепления афгано-советской дружбы он додумался пригласить "зеленых", так кодировано звали солдат национальной армии Афганистана.
Через несколько дней три афганских офицера и десяток солдат-сарбозов сидели на почетном первом ряду полкового клуба. Торжественная часть посвященная какой-то очередной советской годовщине с обязательным докладом и вручением грамот прошла на удивление быстро. И все закончилось бы как обычно - государственным Гимном в клубе для всех и "спортивным праздником" на плацу для солдат, но напоследок объявили гимнастические номера. Где-то в песчаных барханах афганского Туркестана нашел начальник полкового клуба гастролирующую по воинским частям Ограниченного Контингента концертную бригаду ташкентского цирка.
Для разогрева публики на сцену вышел фокусник. Деду было далеко за семьдесят, и он был явно нетрезв. Все исполняемые им фокусы были настолько просты и так неуклюже демонстрировались, что даже в последнем ряду зрители видели все секреты. Но никому и не нужны были фокусы - все пялились на ассистентку фокусника. А посмотреть служивым было на что: иссиня-черные, вьющиеся длинные волосы, божественная фигура, великолепные формы и все это при почти двухметровом росте, а шикарные груди ассистентки только символически были прикрыты маленькими тряпичными треугольничками. Солдатня на последних рядах даже соскочила со своих мест, похотливо разглядывая широко раскрытыми глазами молодую женщину. Знал замполит, чем поднять боевой дух стриженных двадцатилетних пацанов, по году и больше служивших в афганской глуши.
Окончание каждого фокуса сопровождалось оглушительными аплодисментами. Фокусник кланялся, а ассистентка делала реверанс и ее коротенькая юбочка из какой-то легкой ткани на секунду приоткрывала еще один розовый треугольничек, и зал снова взрывался аплодисментами. Пять раз вызывали на "бис" этот дуэт. За фокусниками на низкую сцену выпорхнули три силовые гимнастки. Приветственный свист и топот шести сотен ботинок заглушили узбекскую национальную музыку в хрипящих колонках. Возбужденный полк с неописуемым восторгом встретил выступление гимнасток, и каждый элемент их номеров сопровождал криками, свистом и мощными хлопками огрубевших солдатских ладоней. Из душного помещения через открытые двери эхо несло этот неистовый гам в невысокие горы за полком, где местные "духи" держали несколько наблюдательных постов.
Среди дикого шума, в приспособленном под солдатский клуб железном ангаре, стал выделяться еще один звук, очень похожий на предрассветный вой шакала. Он усиливался, когда гимнастки в своих купальничках делали так называемый "мостик". Этот странный нечеловеческий вой издавал молоденький сарбоз, во все глаза таращившийся на почти обнаженных гимнасток, в трех метрах от него выполнявших акробатические этюды. Ноздри афганца с жадностью вдыхали поднятую на сцене пыль, смешанную с запахом парфюмерии и пота женских тел. Солдатик, сжав колени, раскачивался из стороны в сторону на скамейке и из последних сил пытался удержаться на ней, ухватившись за доску судорожно сжатыми пальцами. Юношеский организм, воспитанный в строгой исламской морали, не выдерживал созерцания естественных для европейцев цирковых номеров. Другие сарбозы, зажав ладони между коленей и закатив глаза, шептали молитвы, умоляя о чем-то Аллаха. Афганские офицеры более спокойно отнеслись к цирковым номерам и даже перешептывались между собой. Командир советских мотострелков наблюдая за гостями, что-то шепнул замполиту и тот, не дожидаясь окончания выступления трио, под каким-то благовидным предлогом увел всех афганцев из клуба.
Выступление цирковой бригады заканчивала дрессировщица голубей, тоже в коротенькой юбочке и купальнике с блестками. Из-за шума перепуганные птицы отказывались вылетать из клетки, дрессировщица от волнения без конца кланялась в зал. Номер явно срывался, но положение спас старший прапорщик Клеманов. Он выскочил сбоку на сцену и вручил совсем растерявшейся женщине непонятно где добытый в раскаленных барханах букетик цветов. Концерт на этом закончился. Циркачи уехали из Ташкургана так же неожиданно, как и появились. И "духи" от чего-то затихли. За неделю не сделали по полку ни одного выстрела, не устроили ни одной подлянки и вообще, казалось, что забыли на эти дни о джихаде - священной войне с неверными.
Не пугай родиной
Награды и приказы на звания уже неделю лежали в штабном сейфе и ждали своих владельцев, но батальон в это время гонялся по солончакам пустыни Дашти-Марго за бандой Черного муллы. Навоевавшись, вернулись к месту постоянной дислокации, если так можно сказать про дощаные модули, брезентовые выцветшие палатки и два быстро сборных металлических ангара, приспособленных под солдатскую столовую и склад. В первую очередь привели в порядок оружие и технику, затем отмылись сами и выстирали просоленное, вонючее от пота белье. После небольшого отдыха прозвучала команда к торжественному построению.
На окраине забытого всеми богами афганского городка под хрипящий из динамика "Туш" на кителя военнослужащих отличившихся в предыдущих рейдах прикрепили несколько орденов и дюжину медалей. А четырем офицерам и командиру вручили новенькие погоны с золочёными звездочками очередных званий. Командирским приказом для солдат устроили праздничный обед, а офицеры и прапорщики начали "обмывать" награды и звания в тесных комнатушках жилого модуля. Обед, почти на середине, был сорван неожиданным и наглым обстрелом. "Духи" не дали нарадоваться в полной мере ни наградам, ни предстоящему отдыху -- влупили с двух сторон по расположению батальона минами и китайскими осколочными реактивными снарядами. Пришлось всем в парадной форме сначала валяться в окопной пыли, а затем коптиться, ликвидируя возникший в автопарке пожар. К счастью обошлось без потерь, и даже раненых не было.
Когда утихло, личному составу разрешили отдохнуть, многие солдаты, вымотавшись в предыдущие дни, почти сразу уснули. Только некоторые старослужащие тайком цедили из эмалированных кружек мутноватую виноградную брагу, да из щелей каптерки разведчиков завился дымок с душком трофейного чарса. Из раскрытых окон офицерского модуля слышались громкие голоса, там глушили спирт и самогон, "домывая" честно заработанные награды и звездочки новых званий. Неуставная жизнь продолжалась еще некоторое время.
Утром на площадке у штаба выстроили смердящий жутким перегаром редкий строй офицеров и прапорщиков. Перед строем лысоватый, низенький с выразительным животиком майор-замполит, сам стараясь не дышать на подчиненных, начал отчитывать огромного, коричневатого от пустынного загара и колобродившего всю ночь, прапорщика. У того из-под мятой униформы с желтыми нашивками за два ранения и новеньким орденом Красной Звезды выпирают богатырские мышцы, но ноги с трудом его держат.
Разгон майора не оказывает на провинившегося должного воздействия. В глазах прапорщика никто не видит даже показного раскаяния. И тогда политработник пускает в ход последнюю угрозу: "Да я Вас БЕЗ ЛЬГОТ в Союз за двадцать четыре часа отправлю!" На что орденоносец веско ответил: "А фули, ты меня, Семеныч, Родиной пугаешь?"