Акча
Акчу в нашем афганском гарнизоне знали многие. Была она очень умной и красивой с черными хитрющими глазами восточно-европейской овчаркой. Так как она воспитывалась и жила в воинском коллективе, то умело отличала начальников от подчиненных. Если команды командира и его заместителя она еще как-то выполняла, то команды произнесенные прапорщиками или солдатами могла игнорировать либо выбрать ту, которая в данный момент ее устраивала.
Жаркими азиатскими днями Акча обычно отлеживалась в построенном для нее вольере с конурой. В зависимости от температуры воздуха или от каких-то собачьих прихотей, Акча забиралась в конуру, либо ложилась перед ней. А самым любимым местом была слегка наклоненная крыша собачьей будки. И каждый раз, меняя место, Акча перетаскивала туда свой коврик-подстилку, сшитую из ставшей ненужной в Афганистане парадной офицерской шинели. Еду для собаки три раза в сутки приносили из солдатской столовой, но то, чем кормили солдат, Акча за еду не считала. Обычно из котелка Акча выхлебывала длинным языком юшку, а все остальное сохло потом на жаре. Основной и любимой едой овчарки были консервированные каши из армейских сухих пайков. Старшина или солдаты полностью срезали крышку с банки и кидали собаке. Интересно было наблюдать, как Акча сначала забавно ворочала головой, дожидаясь вскрытия банки, а затем, урча, выгрызала затвердевшую от жира кашу. После собачей трапезы банка напоминала, словно простреленный и блестящий со всех сторон цилиндр - крепкие собачьи зубы легко прокусывали достаточно толстую баночную сталь.
Под вечер Акча исчезала из расположения части по своим собачьим делам, но ночью она всегда лежала около дневального и, как шутили солдаты, “несла службу”. Собака всегда провожала и первой встречала вернувшихся с боевых заданий, шумно их обнюхивала, приветливо помахивая мощным хвостом. А когда все укладывались спать, Акча начинала отрабатывать свою кормежку, рыча и лая на все, что двигалось. Это могли быть огромные, как спичечные коробки, жуки, либо шустрые крысы, пробирающиеся к мусорным бакам. Если Акче удавалось поймать жука, то он с отвратительным хрустом исчезал в пасти собаки. Но особенно не любила овчарка ночных проверяющих из штаба. И для них у Акчи был отработан безотказный прием. Собака сразу же оказывалась позади нежданных гостей, и не дай Бог, кому-нибудь из них повысить голос на дневального, не говоря о том, чтобы резко махнуть рукой или схватиться за оружие. Она, то отскакивала, пригибаясь на передние лапы, то со всей своей безрассудной собачьей храбростью бросалась на “врагов”, норовя укусить.
Однажды Акча поздним весенним вечером, как обычно, исчезла и около половины первого ночи появилась, держа что-то в зубах. При тусклом свете фонаря это “что-то” оказалось едва начатым батоном копченой югославской колбасы граммов на восемьсот, которую продавали за внешторговские чеки в гарнизонном универсаме. Дневальный на свою солдатскую получку и думать не мог о такой вкуснятине. Спасая Акчу от „переедания”, попытался отобрать у собаки колбасу. Овчарка, отпустив свою добычу в пыль, чуть не откусила руку солдату. Пришлось ему следы зубов йодом обрабатывать. Пока юный гурман лечил себя, подъехала дежурная машина, и еще четыре бойца решили, что сегодня в солдатской палатке будет маленький праздник.
Трое отвлекали собаку, а водитель попытался забрать ее находку. За считанные секунды еще одному солдату потребовался йод из медицинской аптечки. У второго штанина новенького хэбэ лишилась большого куска ткани и дыра светила белыми подштанниками. Водитель забился в кабину машины со следами зубов на ботинке и локте. Больше повезло ефрейтору Федотову, он умудрился лежа на кабине, радиоантенной подцепить батон и почти вытянуть его к себе. Но Ахча оказалась проворней и сообразительней, чем все думали. Гоняя пять солдат, еще днем кормивших и ласкавших ее, она не выпускала из вида колбасу. И когда Федотов, уже праздновавший победу человеческого разума над животным инстинктом, снимал колбасу с антенны, Акча бросилась на передок автомобиля. Оттолкнувшись лапами от ветрового стекла, собака в прыжке щелкнула зубами и вырвала свою законную добычу. Лицо Федотова на пару секунд оказалось рядом с оскаленной пастью Акчи. Он первый раз в своей жизни видел так близко разъяренную собачью морду и потом еще долго рассказывал про огромные желтые зубы и складки кожи на носу, про белую пену и неприятный запах из собачьей пасти, про свои волосы и собачью шерсть, ставшие дыбом. Победила Акча. К утру от колбасы остался кусок сантиметров семь и как трофей, он еще неделю лежал на коврике рядом с собакой. При появлении солдат у вольеры Акча клала свою широкую лапу на этот огрызок, а глаза выразительно поблескивал: “Ну, что, съели?”.
Перед выводом войск из Афганистана во все советские гарнизоны пришел садистский приказ уничтожить животных, живших в частях – ветеринарная служба боялась завезти в Союз какие-нибудь экзотические болезни. Как не прятали бойцы с молчаливого согласия офицеров привыкшую к свободе Акчу, а не уберегли. Пристрелил ее и других собак в гарнизоне кладовщик-узбек из соседней части за возможность уволиться в запас пораньше. Но пришлось задержаться ему в армии, а точнее в Термезском госпитале. Где-то уже за Амударьей били его долго солдаты за своих любимцев: Шариков, Дембелей, Тузиков. Возможно, досталось ему и за Акчу.
Бомба
Колонна тягачей, прикрываемая бронетехникой и вертолетами, тянулась по серпантину горной дороги. Ущелье с нависающими над дорогой скалами осталось позади, а с ним и ожидание частого в этом месте нападения «духов» - афганских партизан. Через полчаса всех водителей и большую часть охранения колонны ждёт отдых. На площадке у сторожевого поста можно будет спокойно покурить, размять ноги и спины. И вдруг что-то произошло впереди. Взрыва не было слышно, значит это не мина. Что же?
Тягачи стали сбавлять ход, а затем и тормозить, не съезжая на пыльную обочину. На обочинах «духи» очень часто любили ставить свои мины и фугасы. Через несколько минут от автомобиля к автомобилю полетела команда “по машинам”, хотя никто из них и не выходил. Автомобили в голове колонны, что-то объезжая, двинулись вниз в долину. А остановку вызвала скатившаяся на дорогу из перегруженной платформы огромного тягача - МАЗа пятисоткилограммовая авиабомба. За эти пять минут растерянность водителей сменилась решительностью старшего колонны. Не имея возможности загрузить бомбу обратно, вручную это невозможно, а ремонтная машина с грузовой стрелой не могла подъехать из-за узости на повороте, было принято решение бомбу оставить на дороге. Каждая минута остановки колонны могла привлечь афганских партизан. И потери могли бы быть гораздо больше. О бомбе сообщили по радио в штаб охраняющего дорогу батальона, и ушла колонна, оставив лежать на раскаленной бетонке громадину, таящую в себе десятки, сотни смертей.
Два дня валялась на дороге покрытая желто-серой пылью бомба. Уже колеса множества советских машин и афганских “барбухаек” утоптали объезд, пока не увидел бомбу дедок – афганец, ехавший на ослике. Остановился, потрогал, попытался откатить. Да куда там! Сел на ослика и уехал. С советского выносного поста хорошо был виден этот дед и все его действия около бомбы. О нем доложили в штаб оперативному дежурному и продолжили наблюдение. Дедушка появился рано утром следующего дня и, разложив гаечные ключи и отвертки, стал что-то колдовать над бомбой. Сразу же повторный доклад об афганце полетел в эфир. Из штаба батальона срочно выехала комендантская машина с группой солдат и представителем особого отдела КГБ.
Особист, наверное, рапорт начальству настрочил о террористе и пяти, захваченных у него, центнерах взрывчатки. Мысленно уже по четвертой звездочке на свои погоны прикрепил. И еще затеплилась надежда орден получить. Никто у них в отделе партизана-моджахеда лично не захватывал в плен и не обнаруживал полтонны взрывчатки. А он смог! Мечты старшего лейтенанта оборвались в тот момент, когда водитель резко нажал на тормоз около навьюченного ослика. Пока машина с солдатами кружила по серпантину, дедок успел полностью разобрать бомботару. Оказалось «матерому душману» и даром не нужна была бомба и взрывчатка в ней. Ему нужны были дрова. А их вон сколько получилось!
Интересная это штука – бомботара, бомба в ней как в скорлупе. А скорлупа эта сделана из отличных покрашенных зеленой краской березовых брусьев, с массой всяческих железячек и войлочных прокладок. И все это крепко-накрепко скреплено шурупами и болтами. Вот их вывинчивал и скручивал старый афганец, когда о нем докладывали в комендатуру. Дрова в Афганистане на базарах на вес продают, в большой цене они в горно-пустынной местности. А тут на бетонке бесхозные бруски двухметровой длины и толстые деревянные боковины, только поработать седобородому «заговорщику» пришлось. Переводчик-таджик задал несколько вопросов старому афганцу, тот ответил. Выслушав перевод, старлей приказал солдатам отпустить «террориста». Через десять минут скрылся за скалой на повороте дороги ослик и его сухощавый владелец. Скрылись за поворотом и звездочки на погоны, и орденок на грудь длинноногого особиста.
А бомба? Еще неделю валялась она на обочине, пока нежданный ливень не превратил пыль в грязь. Соскользнула бомба вниз по склону и упала с обрыва в речку Баклин. Больше ее и не видели.
Заклинатель
Батальон готовился отойти ко сну, когда кларнет старшины Кравченко начал издавать чарующие звуки вальсов. За вальсами последовали полонезы и кадрили. После десяти вечера над модулями и палатками ремонтно-восстановительного батальона зазвучало что-то восточное, чередуясь с молдавскими и украинскими мелодиями. В одиннадцать, когда батальон целый час должен был спать, в ночи послышались марши. Звуки из кларнета вылетали уже не такие чистые, как перед отбоем. Истинные меломаны чертыхались, слыша в самых простых аккордах фальшивые ноты. Чем дольше играл старшина, тем больше недовольных кричало в раскрытые окна палаток и модулей: “Заколебал уже, заткнись лабух, спать не даешь!” и тому подобное. Но офицерам вставать не хотелось, а солдатам ссориться со старшиной - начальником столовой не с руки, и все терпели.
В половине первого ночи при каком-то замедленном и шипящем исполнении старшиной Гимна Советского Союза не выдержал майор Хомейни - так, меж собой звали солдаты замполита части за способность по любому поводу «толкать» длинные речи. Он вышел из своей комнатки на крыльцо командирского модуля в черных по колени трусах, в тапочках на босу ногу и подозвал дремавшего под караульным грибком дневального. Применяя не рекомендованную для политработников лексику, погнал бойца к столовой, чтобы передал музыканту о позднем времени, о тяжком ратном дне и, наконец, о давно наступившем комендантском часе. Солдат, гремя амуницией и автоматом, поднимая тяжелыми ботинками пыль, исчез за углом приспособленного под столовую железного ангара.
В столовской курилке, под одним из немногих уцелевших от шальных пуль фонарей, было любимое место репетиций переведенного из какого-то кабульского полкового оркестра старшины Кравченко. Старшина на прежнем месте службы, спасаясь от внезапного обстрела «духовскими» реактивными снарядами, прыгнул в окоп, подскользнулся и умудрился сломать на обеих руках указательные и средние пальцы. Для оркестра он, как профессионал был потерян. После госпиталя старшину должны были комиссовать и отправить в Союз, так как функции поломанных пальцев полностью не восстановились. Но чтобы не портить отчетность, кто-то из штабных начальников принял решение не увольнять Кравченко по инвалидности, а дать дослужить полгода до пенсии на другой должности. Так и стал старшина начальником столовой. Но с музыкой не расставался, постоянно что-то напевал, а иногда, как получалось, наигрывал на кларнете. И в этот злополучный вечер, который запомнится ему на всю оставшуюся жизнь, он достал из футляра инструмент.
Хомейни успел только пару раз затянуться сигаретой, как в районе курилки прогремел взрыв гранаты и длинно на весь рожок застрочил автомат. Музыка, или то, что с трудом можно назвать этим словом, замолкла. Стрельба не повторилась и из тени модуля на лунный мартовский свет вышли боец и поддерживаемый им музыкант. Переполошив ночью стрельбой и взрывом весь батальон, солдат, оказывается спас старшину... от змей. Репетируя, Кравченко музыкальным ритмичным отбиванием такта ногой, а может плавным покачиванием кларнета, привлек внимание охотившихся на мусорной куче после зимней спячки тварей. Они приползли к курилке, окружили со всех сторон музыканта и в паузах между мелодиями начинали громко шипеть. Поэтому играл старшина под звездным афганским небом, забравшись на спинку скамейки и обхватив фонарный столб не переставая почти три часа. Взрыв на мусорке распугал змей, и они устремились в темноту, преследуемые автоматной очередью дневального.
До отлета старшины домой его лучшими друзьями стали тот солдат и Хомейни. Все самое вкусное, самое свежее в любое время суток ждало спасителей бывшего музыканта. А инструмент, протертый фланелькой, Кравченко уложил в футляр и спрятал на дно своего потрёпанного немецкого чемодана. Смолк кларнет в батальоне, а вот прозвище «Заклинатель» прилипло к начальнику столовой до конца его афганской службы.
Родственные души
К полудню Змей совсем ошалел и не от местной жары, а от мысли, что есть повод и литр «Житомирской на бруньках», а выпить не с кем. Повод был очень серьезный - очередная годовщина вывода советских войск из Афганистана. Каждый год Змей отмечал этот февральский день, так как самому довелось служить в Афгане долгих двадцать месяцев, отдавая непонятно кому интернациональный долг. По давно заведенному Змеем правилу пить абы с кем в такой день не полагалось, для этой даты были нужны родственные души, такие же, как он сам, ветераны-афганцы. Да где же найти хотя бы одну такую душу в курортной Хургаде, куда занесла Змея мечта супруги покупаться в Красном море и позагорать зимой под египетским солнышком. Натали, так на французский манер Змей звал жену, на роль "товарища по оружию" не годилась. Собрать мужу сумку с бутербродами и сунуть туда пластиковые стаканчики могла и делала это без напоминания утром 15 февраля уже много лет. Но выслушивать хмельные афганские воспоминания было выше её сил. Ей хватило первого раза.
Впервые Змей отметил вывод войск в далёком восемьдесят девятом с соседом по общежитию, таким же безквартирным афганцем. А всё началось с того, что пытался разглядеть на экране старенького «Рубина» в кадрах телерепортажа с южных рубежей Советского Союза знакомые лица. Тех, кого хотел, не увидел, зато успел задолбать супругу криками – «Смотри! Смотри!». Тыча в экран, пытался показать ей, занятой детьми и домашними хлопотами, где подорвался КамАЗ с зампотехом, да за каким поворотом обхреначили из ДШКа их колонну.
Натали укладывала детей спать, а какой сон в общаговской комнатушке при орущем у телевизора муже. Дождавшись, когда закончилась хроника и начал давать интервью какой-то важный армейский чин, подошла и села к Змею на колени. Обняла его своими тёплыми руками, посидела так немножко, а затем шепнула мужу на ухо, чтобы погулял по коридору, пока детки уснут. Лучше бы она Змея в этот вечер никуда не отправляла, да кто ж знал, чем закончиться его прогулка!
Змей успел прогуляться только до общей кухни. Заглянув туда, увидел нового жильца, стоящего у окна и пускающего сигаретный дым в форточку. Из всей одежды на нём была только лопающаяся от горы мышц тельняшка и брюки от «эксперементалки», а она в те годы была только у афганцев. Разговорились. Слово за слово и выяснилось, что служили в одном месте, но в разных частях и с небольшим расхождением по времени. Откуда-то появилась бутылка водки, позже вторая. Народ в той общаге жил терпеливый, просто прикрыли застеклённую кухонную дверь, чтобы уменьшить звуки афганских воспоминаний, но после пары спетых глубокой ночью песен, пообещали отметелить обоих «героев афганской революции», если сейчас же не заткнуться. Короче, нахлестался Змей под эти воспоминания до полной невозможности исполнять в ту ночь супружеские обязанности. Вскоре Змею и соседу повезло, не успев привыкнуть к общежитской жизни, получили квартиры в разных районах и разъехались, но традиция отмечать день вывода осталась.
Даже в Хургаде жена не забыла о своей доле участия в этой традиции - закуска с добавлениями элементов египетской экзотики в виде пары манго и горсти физалиса лежала в холодильнике. Натали уже сама была готова составить мужу компанию, видя его мечущимся после продолжающихся телефонных звонков с Родины. Утром телефон вообще не умолкал, голоса из далёка задавали единственный вопрос – «Змей, ты где?» И тут же сообщали – «Ждём тебя у памятника!». Объяснять мужикам, где он сейчас, Змей не мог, да и всё равно не поверили бы, он только успевал поприветствовать звонивших и поздравить в ответ двумя словами – «С днём вывода!»
Время неумолимо текло и 15 февраля грозило закончиться в "сухую". Змей уже успел оббежать все соседние отели, но среди отдыхавших там русскоговорящих туристов ветеранов Афганистана не нашёл. И он решился на дикую с точки зрения супруги затею, поехать искать "афганцев" в центр Хургады. Имея многолетний опыт, как семейной жизни, так и празднования супругом вывода, Натали знала - останавливать мужа бессмысленно. Успокаивая себя мыслью, что муженёк в любых состояниях всегда возвращается домой, сходила в номер за закуской, но вместо стаканчиков в сумку, учитывая, что очередная годовщина вывода будет отмечаться на берегах Суэцкого залива, распихала по разным карманам мужа пяток американских десяток, предварительно завернув в каждую визитную карточку отеля.
Затаренный Змей вышел на трассу. Останавливать бусы, так в Египте называют маршрутные такси, нет надобности. Водители, ещё метров за сто от потенциального клиента, начинают громко сигналить, а поравнявшись со стоящими у дороги или бредущими по обочине людьми, начинают через открытую дверь предлагать подвезти. Змей, не торгуясь о цене поездки, сел в подкативший «Пежо» и через двадцать минут уже бродил по, так называемой, «старой» Хургаде. При виде туристов явно из бывшего СССР спрашивал у них – «Шурави есть?». Кто-то не понимал вопроса, некоторые удивлённо косились в сторону Змея, но приблизительно через час поисков ветерана добил встречный вопрос – «Где продают? Почём?». И Змей решил вернуться в отель.
На остановке, сунув голову в маршрутку «на тормозе» заучено задал свой вопрос. Мужик лет под сорок, сидящий на заднем сидении между арабами в строительных спецовках, негромко произнёс – «Я сам-то не шурави, но мой сосед по гаражу в Харькове, тот точно афганец и наверняка сейчас вывод отмечает!». После этой фразы для Змея моментально все хургадинские пальмы стали зеленее, и солнце засветило ещё ярче! Есть же Бог на небе! Ветеран Афгана задал второй вопрос – «Брат, ты сильно занят?». Услышав отрицательный ответ, Змей втиснулся в авто и плюхнулся на свободное сидение. Куда они ехали, где вышли, Змей не знал, но такого праздника у него никогда не было и вряд ли уже будет.
Доводилось Змею отмечать день вывода на холостяцких квартирах, дешевых кафешках, в ресторанах, в больших и малых компаниях, в кругу знакомых афганцев и незнакомых, называвших себя афганцами. Пару раз по молодости хватал таких за грудки за ненужные «базары» и просил тихо пить и закусывать, раз пришли, либо идти по-добру по-здорову, пока целы. Иногда сам был организатором таких посиделок, бывало, Змея куда-то приглашали. Чем больше узнавал некоторых афганцев, тем меньше было желания общаться с ними впредь. Вроде афганцы, но не родственные души. С возрастом он стал спокойнее, перестал вставлять свои «пять копеек» в разговоры, сидел тихо, пил водку, закусывал, когда было чем, слушал песни про Афган и вспоминал.
А в этот раз пришлось Змею начинать вспоминать службу в почти пустом ресторанчике на берегу моря, куда привёл его Олег, так звали нового знакомого. Заведение представляло собой квадрат земли, обнесённый заборчиком из камышовых циновок с четырьмя арками в каждой стороне. Через самую широкую арку открывался вид на море, две других выходили в разные стороны на некое подобие набережной, а четвёртая арка была завешана плотной плетёной кольцами из рисовой соломки шторкой. Олег сам выбрал место, где сквознячок создавал достаточно комфортные условия для ожидания исполнения заказа. А пока заказ готовили, Змей выставил на низкий столик часть содержимого своей сумки. Выпили с Олегом, закусили, вышли к морю, покурили. И так несколько раз. Потихонечку заведение заполнялось посетителями.
Посетителями были в основном европейцы, но какие-то странные, не шумные как у Змея на родине, не приставучие. Они парами и небольшими группами сидели либо полулежали на таких же, как под «героем афганской революции» лежаках-сидениях с грудами цветастых подушек и у почти всех рядом стояли кальяны. Вечерело. Принесли заказанный Олегом плов, к нему зелень с лепёшками и чуть позже зелёный чай. Жуя плов, Змей случайно бросил взгляд на четвёртую арку, шторка была уже раздвинута, а за ней виднелся… Афган. Вернее всплывший из памяти афганский пейзаж - та же каменистая пустыня и освещённые заходящим солнцем горы. Может водка дала такой эффект или вид за аркой дополненный льющейся со сцены негромкой арабской музыкой, но Змей украдкой пару раз смахнул накатившие слезинки.
Олег не встревал с расспросами. Когда закончилась первая бутылка «Житомирской», он извинился и куда-то исчез. Через несколько минут одиночества Змей услышал знакомые аккорды, повернул голову и увидел на низенькой сцене Олега с аккордеоном. В эту часть вечера песни пелись только для Змея. Он фигел, потому что знакомые мелодии афганских песен, а тексты на немецком, итальянском, украинском и ещё каких-то языках, которых он не знал. Несколько песен Олег исполнил на русском, но прокомментировал их для посетителей на нескольких языках.
В перерывах между своими выступлениями артист приходил к Змею, снимал кроссовки, вытягивал ноги на лежаке. Оба молча пили чай, курили кальян, а под утро, когда бОльшая часть посетителей разъехалась, перебрались на пирс под нависшие в небе крупные звёзды и луну, ну точно как в Афгане, выставившую свои рожки почти вверх. Опять сидели молча, опустив ноги в Красное море. Настало время прощаться. Деньги за ужин Олег категорически отказался брать, и Змею ничего не оставалось, как просто по-мужски крепко пожать руку настоящей родственной душе. Олег посадил Змея в такси и даже умудрился незаметно, как потом оказалось, рассчитаться с таксистом. А каково было удивление Натали, когда утром не выспавшаяся от волнения за супруга, обнаружила его плавающим в гостиничном бассейне. На все вопросы о праздновании Змей отвечал коротко – «Всё было здОрово!».
Каждый раз, вспоминая ту поездку в Египет, Змей подходит к жене и нежно целует в шею. Хороший дом и добрая жена, заботливые дети и родственные души, что ещё надо ветерану, чтобы встретить старость? А скоро снова очередное 15 февраля – где и с кем отметит его Змей?