Ольга стояла у окна и смотрела, как за стеклом медленно темнеет небо над морем. Июньский вечер в Геленджике был душным — днем жара доходила до тридцати восьми, асфальт плавился, туристы прятались в тени, а к вечеру город наполнялся гулом голосов, смехом, музыкой из кафе на набережной.
Ольга слышала этот гул каждый день. Семь лет подряд. Но сама она на набережную почти не ходила — некогда.
Она провела ладонью по лицу, потерла виски. Голова раскалывалась — с утра убирала восемь номеров, меняла постельное белье, мыла полы, стирала. Руки болели, спина ныла. Ольге было сорок два года, но иногда казалось, что все шестьдесят.
— Мам, ты чего стоишь? — окликнула ее дочь Лиза, заглядывая в комнату. — Отдохни уже. Я сама закончу.
Девочка — нет, уже не девочка, ей семнадцать — была похожа на отца. Те же темные глаза, те же брови вразлет. Ольга смотрела на дочь и каждый раз ловила это сходство. И каждый раз внутри что-то сжималось.
Семь лет назад Ольгин муж Дмитрий погиб.
Большая машина на встречной полосе. Не трезвый водитель за рулем — местный предприниматель по имени Виктор К., владелец нескольких магазинов и заправок. Дмитрий вез Лизу из школы. Девочке было десять. Они ехали по дороге, и вдруг...
Ольга не помнила те дни после аварии. Как будто провалилась в черную дыру. Больница, мор..г, похо...роны — все было в тумане. Она помнила только, как держала Лизу за руку и думала: "Что теперь? Как дальше?"
У них была маленькая двухкомнатная квартира в поселке под Геленджиком. Ольга работала посудомойкой в столовой санатория, получала копейки. Дмитрий таксовал — ездил по заказам, иногда по двенадцать часов в сутки, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Но они были счастливы. Вечерами сидели втроем на крошечной кухне, пили чай, Дмитрий рассказывал байки про пассажиров, Лиза смеялась.
А потом его не стало.
И через неделю после прощания к Ольге пришли люди.
Она помнила этот день до мелочей. Трое мужчин в дорогих рубашках, от них пахло таба...ком и дорогим одеколоном. Один представился братом Виктора К., того самого, кто сбил Дмитрия.
— Мы пришли поговорить, — сказал он, садясь на диван без приглашения. — По-человечески.
Ольга молчала. Стояла посреди комнаты и не понимала, что им от нее нужно.
— Виктор виноват, — продолжал мужчина. — Это факт. И он это понимает. Но решетка его не исправит, а твоего мужа не вернет. Так что давай решим вопрос цивилизованно.
— Как это по-вашему цивилизованно? — хрипло спросила Ольга.
— Мы купим тебе дом. Хороший дом, большой. В Геленджике, на первой линии. Будешь сдавать комнаты туристам — знаешь, какие там деньги крутятся? Будешь жить нормально, девочку поднимешь. А ты... ну, не будешь шум поднимать. Не пойдешь в полицию с заявлением. Виктор компенсацию заплатит — символическую, для вида, чтоб гаишники отстали. И дело закроется. Все довольны.
Ольга смотрела на него и думала: "Они торгуются. За жизнь Димы. За его жизнь они предлагают дом".
Ей хотелось закричать, выгнать их, плюнуть в лицо. Но потом она посмотрела на Лизу, которая сидела в углу комнаты, тихая, бледная, с большими глазами. И подумала: "Что у меня есть? Пятнадцать тысяч зарплата. Квартира в поселке. И дочь, которую надо кормить, одевать, учить".
Она согласилась.
Подписала бумаги. Взяла деньги — сто тысяч "компенсации". И через месяц получила ключи от дома в Геленджике.
Дом был огромный — трехэтажный, с девятью комнатами, с видом на море. Предыдущий владелец строил его специально для сдачи туристам, так что внутри уже было все: мебель, посуда, белье. Ольге оставалось только открыть двери и принимать гостей.
Она так и сделала.
Первый сезон прошел как в тумане. Ольга убиралась, стирала, готовила завтраки — механически, не думая. По ночам лежала и смотрела в потолок. Иногда плакала. Иногда просто лежала.
А днем улыбалась туристам и говорила: "Добро пожаловать! Как доехали? Сейчас все покажу".
Деньги действительно были хорошие. За лето она зарабатывала столько, сколько раньше не видела за год. Но каждый раз, пересчитывая купюры, Ольга думала: "Это цена Диминой жизни. Я продала его. Я предала".
Ночами ей снился суд. Виктор К. стоит на скамье подсудимых, а она молчит. Просто молчит. И судья говорит: "Раз потерпевшая не настаивает, дело закрывается". И он выходит на свободу, садится в свою дорогую машину и уезжает.
А Дмитрий остается в земле.
Ольга просыпалась в холодном поту и шла на кухню, пила воду, смотрела в окно на черное море. И думала: "Какая я мерзкая. Какая грязная".
Но деньги не возвращала. Дом не продавала. Потому что страх был сильнее стыда. Страх остаться ни с чем. Страх не потянуть Лизу.
И вот так прошел год. Потом второй.
Ольга привыкла. К дому, к работе, к туристам. Привыкла к мысли, что она предательница. Просто приняла это как данность и продолжала жить.
А потом, в третье лето, приехали сестры.
Ольга их почти не помнила. В детстве она жила в Ельце — городке в Липецкой области, в семье, где кроме нее росли еще четверо детей. Три сестры и брат. Родители работали на заводе, целыми днями пропадали, детей почти не видели. Ольга, как старшая, нянчилась с младшими — кормила, одевала, в школу собирала.
В семнадцать лет она сбежала. Поступила в техникум в Воронеже, выучилась на повара-кондитера, потом уехала в Геленджик — к морю, подальше от серых заводских труб. Познакомилась с Дмитрием, вышла замуж, родила Лизу.
С родными почти не общалась. Раз в год звонила маме, поздравляла с праздниками. Больше ничего.
А сестры... Ольга помнила их смутно. Вика — средняя, шумная, всегда всем командовала. Женя — младшая, тихая, вечно обиженная. И Рита — самая младшая, капризная.
И вот в конце июня раздался звонок в ворота.
Ольга вышла — и обомлела. На пороге стояли три женщины с горой сумок и чемоданов. И детей — штук пять, разных возрастов, все орали, бегали, дрались.
— Оля! — взвизгнула одна из женщин и кинулась обниматься. — Сестренка! Не узнаешь? Это я, Вика!
Ольга узнала. Вика располнела, лицо красное, волосы выкрашены в рыжий. Рядом стояли Женя — худая, с кислым выражением лица, и Рита — моложавая, в дешевых блестящих лосинах.
— Мы к тебе! — радостно объявила Вика. — Узнали от знакомых, что ты тут дом сдаешь, и решили: а чего нам деньги на отель тратить? Поедем к сестре! Ты же не откажешь родным сестрам?
Ольга стояла и молчала. В голове был ступор.
— Ну что встала? — Вика уже протискивалась в ворота. — Давай показывай, где нас разместишь! Нам бы комнатки три — мы с мужем и детьми, Женька с дочкой, Ритка со своими. Ну что, заходим?
И они зашли. Просто так, без приглашения, как будто это был ИХ дом.
Ольга не смогла отказать. Слова застревали в горле. Она показала им комнаты — три свободных номера на втором этаже. Сестры осмотрелись, покрутили носами ("А кондиционер есть? А балкон?"), но в итоге согласились.
— Ну, мы тут обживемся, — сказала Вика, уже распаковывая чемодан. — А ты давай нам полотенца принеси. И воды холодной. И покушать не мешало бы, мы с дороги же.
Ольга принесла. Полотенца, воду, нарезала колбасу, сыр, хлеб. Накрыла на стол на веранде.
Сестры ели, шумели, дети орали. А Ольга стояла в стороне и думала: "Что происходит?"
Вечером Лиза спросила:
— Мам, а они надолго?
— Не знаю, — тихо ответила Ольга.
— А денег они заплатят?
Ольга молчала. Потом качнула головой:
— Не знаю.
Лиза посмотрела на мать долгим взглядом — не детским, взрослым.
— Мам, ну нельзя же так.
— Это же родня моя, — пробормотала Ольга. — Как я им откажу?
Лиза ничего не ответила. Только вздохнула и ушла к себе.
Сестры прожили месяц.
За этот месяц Ольга превратилась в их прислугу. Она убирала в их комнатах, стирала их белье, готовила им завтраки и ужины. Сестры даже не предлагали помочь — просто считали это само собой разумеющимся.
— Ой, Оль, а постель у нас поменяй, — говорила Вика, лежа на диване. — Что-то она уже засалилась.
— А мне полы вымой, — добавляла Женя. — Дети принесли с пляжа.
— И у нас заодно, — подхватывала Рита.
Ольга молчала и делала. Меняла, мыла, стирала. Руки покрылись мозолями, спина болела так, что невозможно было разогнуться. Но она терпела.
Потому что боялась.
Боялась конфликта. Боялась ссоры. Боялась, что если скажет что-то не то, сестры обидятся, уйдут — и она останется совсем одна. Без семьи. Без родных.
Ей казалось, что если она сейчас их выгонит, то окончательно станет никем. Бездомной. Без корней.
Хотя по ночам, когда она лежала и слушала, как сестры хохочут на веранде, попивая вино (за ее счет), внутри все клокотало.
— Мама, — шептала Лиза, — ну сколько можно? Они на тебе ездят. Ты посмотри на себя — ты еле ходишь.
— Доченька, потерпим еще немного, — отвечала Ольга. — Скоро уедут.
Но сестры не собирались уезжать. Им было хорошо — море рядом, еда готовая, все бесплатно. Зачем куда-то спешить?
В августе, перед самым отъездом, Вика зашла на кухню, где Ольга мыла посуду после очередного их застолья.
— Слушай, Оль, — сказала она, — мы тут посоветовались и решили: в следующем году приедем пораньше. В июне уже. Чтоб успеть позагорать нормально. Ты нам комнаты оставишь, да?
Ольга стояла спиной, терла тарелку мочалкой. Руки тряслись.
— Вик... Я не знаю...
— Да ладно тебе! — Вика легонько шлепнула ее по плечу. — Хорошо же отдохнули. Ты ж не откажешь? Вот и хорошо. Значит договорились!
И ушла.
Ольга стояла и смотрела в окно. На море. На закат. И вдруг подумала: "Они вернутся. Будут теперь приезжать каждый год. И я буду на них вкалывать. Всю жизнь получается".
И впервые за три года она почувствовала не страх, а что-то другое. Глухую, тяжелую злость.
На следующий год сестры действительно приехали. В середине июня. Но теперь их было больше — все с мужьями.
Вика привезла своего Геннадия — толстого, лысого, вечно потного мужика, который сразу занял лучшее кресло на веранде и требовал пенного весь день. Женя приехала с Олегом — тощим, молчаливым, который только и делал, что дымил и плевал через забор. Рита приперлась с Максимом — молодым, наглым, который уже в первый день влез в холодильник и сожрал колбасу, которую Ольга готовила для других постояльцев.
— Ой, извини, — сказал он, когда Ольга это обнаружила. — Я думал, общая.
Ольга смотрела на него и молчала. Слова застревали в горле.
Сестры расселились, и началось. Они вели себя так, будто дом их. Орали, включали музыку на полную громкость, дети носились по лестницам, ломали цветы в клумбах. Соседские постояльцы жаловались, но Ольга не знала, что делать.
— Мама, выгони их, — говорила Лиза. — Из-за них другие гости съезжают. Мы деньги теряем.
— Я не могу, — шептала Ольга. — Это же родня...
— Какая родня?! — Лиза почти кричала. — Они тебя двадцать лет не вспоминали! А как узнали, что у тебя дом, сразу прибежали! Они тебя используют!
Ольга знала, что дочь права. Но ничего не могла с собой поделать. Страх сидел глубоко — страх остаться одной, ненужной, брошенной.
А сестры чувствовали ее слабость и давили.
— Оль, а у тебя там в подвале вино есть? — спрашивал Геннадий. — Тащи пару бутылок, а?
— А нам белье постирай, — небрежно бросала Вика. — Мы завтра на экскурсию, успеешь спокойно чистое надеть.
— И у нас, — добавляла Женя.
Ольга делала. Стирала, мыла, таскала. Лицо серое, круги под глазами, руки в трещинах от моющих средств.
Лиза смотрела на мать и плакала. Но Ольга не видела. Или не хотела видеть.
А потом случился потоп.
Ольга проснулась в шесть утра от странного звука — где-то внизу шипело, булькало. Она спустилась на первый этаж и обомлела: вся кухня была залита водой. Прорвало трубу под раковиной, вода хлестала фонтаном, заливала пол, текла в коридор.
Ольга кинулась перекрывать воду, хватала тряпки, ведра. Лиза прибежала на шум, тоже начала таскать воду. Они бегали, мокрые, задыхаясь, пытались спасти мебель, вытирали полы.
А сестры вышли на шум, посмотрели, покачали головами.
— Ой, кошмар какой, — сказала Вика. — Ну, мы вам не мешаем, пойдем на пляж.
И ушли. Все. Вместе с мужьями и детьми. Просто развернулись и ушли.
Ольга стояла посреди мокрой кухни, держа в руках тряпку, и смотрела им вслед.
Что-то внутри треснуло. Тихо. Но окончательно.
Она повернулась к Лизе:
— Собирай их вещи.
Лиза застыла:
— Что?
— Я сказала: собирай их вещи, — повторила Ольга. Голос был спокойный, почти равнодушный. — Все. Складывай в чемоданы и выноси во двор.
— Мам... — Лиза смотрела на нее широко раскрытыми глазами.
— Делай, — сказала с надрывом Ольга. — Пожалуйста.
Лиза кинулась выполнять. Ольга видела, как дочь улыбается, почти бежит по лестнице. Радуется.
Они потратили час. Собрали все сестрины вещи — одежду, косметику, детские игрушки, надувные круги. Вынесли чемоданы во двор, выстроили ровным рядом у ворот.
А потом Ольга заперла дом и села ждать.
Сестры вернулись к вечеру — загорелые, довольные, шумные. Дети волокли пакеты с чипсами и газировкой.
И замерли, увидев чемоданы.
— Это что такое? — спросила Вика. Голос был еще спокойный, но уже настороженный.
Ольга вышла из дома. Посмотрела на сестер долгим взглядом.
— Вы уезжаете, — сказала она.
— Ты чего?! — Вика нахмурилась. — Какое уезжаем? Мы еще две недели...
— Уезжаете, — повторила Ольга. — Сегодня. Сейчас.
— Ты попутала вообще?! — Вика шагнула вперед, лицо покраснело. — Мы твои сестры! Родные сестры!
— Родные сестры, — тихо повторила Ольга. — А где вы были, когда у меня муж погиб? Кто из вас позвонил, приехал, помог? Никто. Двадцать лет вы меня не вспоминали. А как узнали, что у меня дом, сразу приперлись. Причем даже не попросились — просто приехали и заселились. Живете тут бесплатно. Жрете мою еду. Я на вас вкалываю, как прислуга. А вы даже спасибо не сказали. Ни разу.
— Мы же родня! — завопила Женя. — Ты обязана нас принять! Мы всего раз в год к тебе-то и приехали!
— Обязана? — Ольга улыбнулась. Странно, криво. — Ничего я вам не обязана. Вы для меня чужие люди. Уезжайте.
— Да ты! — Геннадий полез было в драку, но Ольга шагнула назад.
— Если сейчас же не уберетесь, я вызову полицию. За незаконное проникновение в частное владение. Решайте.
Стояла тишина. Только море шумело за забором.
Вика сжала губы в тонкую линию:
— Ну спасибо, сестричка. Вот уж не ожидала. Сама тут на халяву дом получила, теперь на нас смотришь свысока? Зазналась?
— На халяву? — Ольга почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее, едкое. — Ты знаешь, что я за этот дом заплатила? Жизнью мужа! Я молчала, когда надо было кричать! Я не посадила уб...ийцу, потому что мне дали дом! Я предала Диму! Вот какая цена! А ты говоришь — халява!
Она кричала. Впервые за семь лет. Кричала, и слезы текли по лицу, и руки тряслись.
— Я каждую ночь вижу его во сне! Каждую ночь он смотрит на меня и спрашивает: "Почему ты молчишь?" И я не знаю, что ответить! Потому что я трусиха! Потому что я продалась! А вы... вы приезжаете сюда, жрете, орете, требуете! И я терплю! Потому что боюсь остаться одна! Потому что мне кажется, что если вы уедете, у меня вообще никого не будет!
Голос сорвался. Ольга вытерла лицо рукой, шмыгнула носом.
— Но знаете что? У меня и так никого нет. Потому что вы — не семья. Вы паразиты. И мне лучше быть одной, чем с вами.
Молчание. Сестры стояли с открытыми ртами.
Потом Вика выдавила:
— Пошла ты.
— И вы тоже, — спокойно ответила Ольга. — Вон.
Они ушли. Схватили чемоданы, затолкали детей в машину (вызвали такси), уехали с грохотом и криками.
Ольга стояла у ворот и смотрела им вслед.
Лиза обняла ее:
— Мам... Ты молодец.
Ольга прижала дочь к себе и заплакала. Но это были другие слезы. Не от бессилия. От облегчения.
Прошло четыре года.
Ольга продала дом. Просто однажды поняла, что больше не может. Слишком тяжело. Слишком много воспоминаний — и про Диму, и про сестер, и про сделку с совестью.
Купила квартиру в Геленджике, в новостройке, с видом на море. Светлую, с большими окнами. Устроилась на полставки в кондитерскую — печь торты, как в молодости. Платили немного, но ей хватало.
Лиза вышла замуж, родила сына. Ольга стала бабушкой. Внук Артемка был копией Димы — те же глаза, та же улыбка. Ольга возилась с ним, пекла пироги, гуляла по набережной. И впервые за много лет чувствовала покой.
Однажды вечером раздался звонок. Лиза ответила, послушала, побледнела.
— Мам, — позвала она. — Это хозяйка нашего старого дома. Говорит, там кто-то стоит у ворот. С вещами. Требуют тебя.
Ольга похолодела:
— Кто?
— Не знаю. Поехали посмотрим?
Они приехали через полчаса. У ворот дома действительно толпился народ — человек десять, взрослые и дети, все с чемоданами и сумками.
Ольга не сразу поняла, кто это. Потом всмотрелась — и узнала. Племянники. Дети ее сестер. Уже взрослые, с собственными детьми.
— Тетя Оля! — закричала одна из девиц, подбегая. — Наконец-то! Мы уже полдня тут стоим! Мамы сказали, что у вас тут можно остановиться!
— Что? — Ольга не поверила своим ушам.
— Ну да! Мама говорила, что вы дом сдаете! Мы приехали отдыхать всей компанией! Правда, адрес записали неправильно, думали, вы тут живете... Но ничего, вы нас к себе заберете, да? Где вы сейчас?
Ольга смотрела на эту толпу — наглую, самоуверенную, с блестящими глазами нахлебников. И вдруг рассмеялась.
— Я вас не знаю, — сказала она. — И знать не хочу.
— Как это не знаете?! — девица растерялась. — Мы же родня!
— Родня, — повторила Ольга. — Ваши матери последний раз были у меня четыре года назад. Я их выгнала. Думаете, для вас будет исключение?
— Но... Но мы же приехали! — девица чуть не плакала. — Мы денег на отель столько не везли! Мы думали, у вас бесплатно!
— Это ваши проблемы, — Ольга развернулась к машине. — Лиза, поехали.
— Стойте! — крикнул один из мужиков. — Как же так? Мы с детьми! Нам же некуда!
Ольга обернулась:
— Вокруг полно гостиниц. На любой вкус и кошелек. Только платить надо. А на халяву — извините, закрылись.
Села в машину. Лиза завела мотор.
По дороге домой они молчали. Потом Лиза спросила:
— Мам, а тебе не жалко их?
Ольга посмотрела в окно — на море, на закат, на чаек, кружащих над водой.
— Нет, — сказала она. — Совсем нет.
И улыбнулась.
Та Ольга, которая семь лет назад продала справедливость за дом и потом семь лет расплачивалась за это, испарилась.
Родилась другая.
Которая умела говорить "нет".
СТАВЬТЕ РЕАКЦИИ - ПИШИТЕ ВАШЕ МНЕНИЕ - Я ОЧЕНЬ ЖДУ
Рекомендую к прочтению: