— Я буду жить с вами, кто недоволен этим фактом, собирает чемодан и к своей маме... — Заявила мне свекровь, лёжа на нашей с мужем семейной кровати
Я замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Мой нос, мой весь организм отказывался принимать эту информацию.
Наш диван, наш ласковый, продавленный, заляпанный кофе диван, был застелен каким-то ужасным, колючим пледом в крупную клетку.
На нашей кровати, под моим шёлковым покрывалом, которого я не касалась последний месяц из бережливости, полулежала Валентина Петровна.
На голове — моя новая маска для сна, подарок подруги из Парижа. В руках — пульт от нашего телевизора. На тумбочке — кружка с надписью «Лучшей жене» и окурок в пепельнице, которую я терпеть не могла.
— О, Риточка, вернулась! — голос свекрови был сладким, как прокисший мёд. — Не стой в дверях, душечка, заходи. Я тут немного прилегла, спина старая заныла после переезда. И по ТНТ смотрю новое реалити с Лейсан и Пашей... Заходи же скорее!
Переезда. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и чужеродное.
— Где… Лёша? — выдавила я, не двигаясь с места. Руки сами сжали ремешок сумки так, что костяшки побелели.
— Сынок нашу новую раскладушку в машину грузит! Для вас, милые. В зале теперь спать будете, это ж удобнее! А мы тут с ним, в спаленке. Он так волновался, что мне некомфортно будет на диване. Чувствительный у меня мальчик.
В ушах зазвенело. Я обвела взглядом комнату. На полке с книгами уже красовалась пара фарфоровых слоников. На моём туалетном столике — баночка с какой-то жуткой розовой мазью и расчёска с выпавшими седыми волосами.
— Валентина Петровна, — голос мой звучал чужим, слишком тихим. — Что вы здесь делаете? И… что значит «переезд»?
Она сняла маску для сна, медленно, как актриса в плохом театре. Её глаза, острые и насмешливые, встретились с моими.
— А разве Лешенька не сказал? Какой непутевый. Я, милочка, продала свою квартиру. Очень выгодно, между прочим. А деньги… — она многозначительно понизила голос, — положила на самый надёжный вклад. Под большие проценты. Теперь у вас, молодых, будет подушка безопасности. А я… я поживу тут с вами. Помогу. Вы же без меня как котята слепые.
Щёлки в голове складывались в ужасную, нелепую картинку. Подушка безопасности. Над нашей шеей.
— Вы… продали квартиру? И переехали? Сюда? Навсегда? — каждое слово давалось с усилием.
— Ну конечно! Что я, одна в трёх стенах буду киснуть? Сын — моя отрада. Он сам так обрадовался! Говорит: «Мама, наконец-то мы все вместе». Он ведь по мне очень скучал.
В этот момент хлопнула входная дверь.
— Рита, ты тут? — послышался голос Алексея, весёлый, оживлённый. — Мам, я раскладушку занёс, сейчас соберу!
Он появился в дверях спальни, сияющий, с капельками пота на лбу. Увидел меня. Его улыбка на миг дрогнула, стало что-то вроде виноватой радости.
— Привет, зай. Ну как тебе сюрприз? Мама теперь с нами!
Я повернулась к нему. Всё внутри похолодело и застыло.
— Сюрприз, — повторила я без интонации. — Лёша, мы можем поговорить? На кухне.
— Да что там говорить, всё же ясно! — он махнул рукой, но пошёл за мной.
На кухне пахло его мамиными щами. Густыми, наваристыми, с лавровым листом. От этого запаха всегда слезились глаза.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней, будто пытаясь отгородиться от кошмара.
— Ты объяснишь мне, что происходит? Твоя мама продала квартиру и… поселилась в нашей спальне? А мы будем спать на раскладушке в зале? И ты об этом решил мне сообщить, когда всё уже свершилось?
Он потёр затылок, избегая моего взгляда.
— Рита, не драматизируй. Мама просто хотела сделать как лучше. Ей одной тяжело. А деньги… она же не пропьёт их, она для нас копит. На будущее. На детей.
— На каких детей, Алексей? На тех, которых мы не можем завести, потому что у нас нет даже своей спальни? — голос мой сорвался на шёпот, но в нём была сталь. — Ты вообще представляешь, что ты сделал? Ты впустил её в наш дом. В нашу постель. Без моего согласия!
— Она же старушка! — в его голосе прозвучало раздражение. — Куда ей деваться? Ты что, хочешь, чтобы она одна в пустой квартире скиталась? Ты бессердечная что ли? Она же моя мать!
— А я твоя жена! — вырвалось у меня, и слёзы, наконец, хлынули, горячие и беспомощные. — Мы три года строили этот дом! Наш дом! А ты в один день подарил его ей на блюдечке! Ты хотя бы спросил меня!
Он попытался обнять меня, но я отшатнулась, как от огня.
— Не трогай меня. Я спрошу прямо. Или она, или я.
Его лицо исказилось. Не болью. Злостью. Маминой злостью.
— Вот всегда так! Ультиматумы! Мама права — ты эгоистка. Думаешь только о себе. Она же хочет нам помочь! Посидит с будущими детьми, по хозяйству… Ты должна быть благодарна!
— Благодарна? — я засмеялась, и смех вышел горьким, истеричным. — Благодарна за то, что меня выселяют из собственной спальни? За то, что мою жизнь превращают в ад? Она ненавидит меня, Лёша! Все эти три года она меня ненавидит! А ты просто закрывал на это глаза!
— Она не ненавидит! — он повысил голос. — Она просто… она по-своему любит. Она старая, ей трудно привыкнуть. Ты должна быть мудрее. Просто потерпи.
— Потерпи, — повторила я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. С makeup они размазались, я, наверное, выглядела жалко и нелепо. — Сколько? Месяц? Год? До её смерти? Ты хочешь, чтобы я терпела, пока твоя мама спит в моей кровати и решает, как нам жить?
Дверь на кухню приоткрылась. В проёме возникла Валентина Петровна. На лице — маска кроткого страдания.
— Детки, не ссорьтесь из-за меня, я умоляю. Лешенька, я же говорила, не надо меня к себе перевозить. Видишь, Риточке некомфортно. Я… я лучше обратно уеду. В общежитие какое-нибудь. Лишь бы вы не ругались.
— Мама, что ты! — Алексей бросился к ней, заслоняя собой, как от монстра. — Никуда ты не поедешь! Это твой дом! Рита просто не понимает сейчас, она устала. Она одумается.
Он обнял мать за плечи и повёл в гостиную, бросив мне через плечо:
— Успокойся. И приходи ужинать. Мама щи сварила, твои любимые.
Я осталась стоять посреди кухни, в пахнущей чужими щами темноте. Слёзы текли сами, тихо, безостановочно. Это было не горе. Это было осознание полного, тотального поражения. Его мама выиграла, даже не начав битвы. Он выбрал. И это был не я.
Через силу я умылась, стараясь не смотреть на своё заплаканное отражение. Вышла в зал. Они сидели за столом, уже налитые щи, как одна сплочённая команда. На моём месте стояла тарелка.
— Садись, милая, — сказала Валентина Петровна, и её тон был полон ядовитого торжества. — Кушай, пока горяченькие. Хозяйке на заметку — я всегда лавровый лист за пять минут до конца кладу. А не как ты — в начале. Тогда аромат не тот.
— Спасибо, — прошептала я, садясь. — Я не голодна.
— Ну вот, опять, — вздохнул Алексей. — Мама старалась, а ты… Не обижай маму.
Я взяла ложку. Поднесла её ко рту. Жирный, навязчивый вкус, знакомый вкус поражения, заполнил рот. Меня затрясло от одного глотка.
— Вкусно, — солгала я, глядя в тарелку.
— Конечно, вкусно, — сказала свекровь. — Это рецепт от моей бабушки. А не твои там салатики из капусты. Мужчину надо кормить на совесть, а не травой пичкать.
Алексей с удовольствием хлебал щи, громко причмокивая.
— Огонь, мам! Как в детстве!
Я сидела, разламывая хлебный мякиш на крошечные кусочки, и думала. Не об ужине. О том, что эта женщина сейчас спит в моей постели. Что её вещи лежат в моих ящиках. Что мой муж смотрит на неё с обожанием, а на меня — с укором.
И главная мысль, холодная и чёткая: уходить сейчас — значит признать поражение. Значит отдать ей всё: моего мужа, мой дом, мою жизнь. Она этого и ждёт.
Нет. Не дождётся.
Я подняла голову и встретилась взглядом со свекровью. Она улыбалась, но в её глазах читался вызов. «Ну что, слабак? Сбежишь?»
Я медленно, очень медленно, улыбнулась в ответ. Натянуто, неестественно.
— Валентина Петровна, вы правы. Щи — прекрасные. Надо бы мне у вас поучиться. Чтобы и Лёша был доволен.
И видела, как на долю секунды её улыбка дрогнула. Она ждала слёз, истерики, скандала. Не этой ледяной вежливости.
— Ну конечно, милая, — быстро оправилась она. — Я всему научу. Ты ведь у нас совсем бестолковая по хозяйству.
Алексей, ничего не заметив, радостно хлопнул по столу:
— Вот и отлично! Видишь, Рита, всё наладится! Мама тебе как мать родная станет!
Я кивнула, доедая свою тарелку до дна. Каждый глоток был как клятва. Тихая, страшная клятва.
«Хорошо, — думала я, глядя на их довольные лица. — Хорошо, вы хотите войны? Вы её получите. Только это будет не та война, которую вы ждёте. Я не буду кричать. Не буду плакать при вас. Я буду идеальной. Я буду такой идеальной невесткой, что ты, дорогая свекровушка, сама побежишь отсюда, куда глаза глядят. И ты, Лёша, посмотришь на это всё своими глазами. И если даже после этого выберешь её… значит, ты мне никогда и не был нужен».
Но вслух я сказала только:
— Лёша, помоги мне, пожалуйста, убрать со стола. А вы, Валентина Петровна, отдыхайте. Вы же устали с переезда.
И, унося тарелки на кухню, я позволила себе первую, маленькую, горькую улыбку настоящей, неподдельной ненависти. Война была объявлена. И теперь всё решало только одно — чьи нервы окажутся крепче
Продолжение будет совсем скоро, подпишитесь и поставьте ЛАЙК
Ссылка для спонсоров и для тех кто хочет помочь автору и каналу